Повесть о поздней хризантеме

<i>Воцарилось молчанье Между гостями, хозяином И белой хризантемой.</i> Наверное, когда он вспоминал её, первым телесным ощущением воспоминания был свежий ветер. Токийская ночь, дающая отдых от летней влажной жары, его внезапно успокоенное после взлета тормозящей коляски движение вместе с нею по коридору улицы. Хризантема — осенний цветок, ветер — спутник осени, всё настоящее приходит, как осень. Весна и лето дурманят запахами роста и цветения, но только холод арбузной свежести говорит правду. И воцаряется молчание между ним, ею и ледяными хрустящими дольками. Её убаюкивающий голос, голос колокольчика, его — разбудил. Он чувствовал ускользающую правду о себе, везде выпытывал — неужели он, актёр, не умеет играть? Но слишком хорошо умели играть все вокруг него. Слова критики лишь за спиной избалованного юноши срывались с уст приёмного отца, собратьев по театру, лукавых гейш, неплохо обученных собственному трудному, но порою выгодному актёрству. Нянька младшего брата словно забыла о ложном стыде. Цветок ложных надежд осыпался, но его лепестки ласкали, скользя по коже рук, смягчали приговор, возвращали уверенность. В этот момент зарождалась дружба, не больше и не меньше. Дружба не бросает в объятия, велит следить за чувствами и вовремя отступать в тень. Но это и готовность бросить всё и прийти на помощь другу, если помощь действительно необходима. Дружба между женщиной и мужчиной — это любовь; она может дальше жить по законам брака и приковывать к себе досужее внимание. Женщине-другу неважно всё, кроме предмета её заботы, и при этом она любит не слепо. Отоку не просто была служанкой: она действительно умела служить. Отоку, героиня повести Шофу Мурамацу, — одна из «жертв», принесённых на алтарь мировой славы великого Кэндзи Мидзогути. Находящийся примерно в середине режиссёрской фильмографии, «Повесть о поздней хризантеме» — это фильм уже зрелого режиссёра, начинавшего, по словам исследователей его творчества, под влиянием немецкого экспрессионизма и к довоенному времени пришедшего к эстетике нового реализма. Но к фильму упорно не приклеиваются ярлыки: вся экспрессия, кажется, уходит в традиционно нарочитый язык театра Кабуки, актёром которого, как и его великий отец, является герой; недовольство же трагизмом обыденного существования «униженных и оскорблённых» разбивается о японскую созерцательность и любование красотой увядающего и умирающего. Нуарная темнота фильма могла бы сгущать краски, показывая убогость существования нищей семьи, или же создавая траурную оправу женской истории. Длинные планы, создающие порою иллюзию неумолимо движущейся жизни мимо растерянного героя, а вкупе с безыскусной традиционной планировкой японского помещения, архитектурой улочек Токио конца девятнадцатого века, «ловящих» героев в лабиринты, из которых трудно выйти на простор, могли бы навевать мрачное уныние трагедии. Но фильм парадоксально наполнен теплом оптимизма: этот градус, кажется, поддерживается ровным, успокаивающим голосом-колокольчиком Отоку. Будто бы она не только своему мужчине к концу его испытаний, но и зрителю вдруг позволяет быть эгоистичным. Кто из исследователей прав — оплакивает ли режиссёр неизменную женскую жертву в пользу мужчины, любуется ли этой жертвой, выжимает ли бездушно слёзы из зрителя? Трудно угадать, в каких пропорциях в крупном человеке сосуществовали любящий брат, чью сестру обрекли на роль приёмыша, мыслитель, художник и созерцатель. Неожиданность «Повести о поздней хризантеме» в том, что приёмыш в нём как раз мужчина; женщина же — нянька, созданная для материнства природой. Двое сделали осознанный выбор, притянув и не прогнав друг друга. По сути, сын нашёл мать, два одиночества распределили свои роли по собственному желанию. Оттого состоялся не только мужчина, — состоялась и женщина в своей роли. Да, мир фильма словно делится на две части — мужскую, где всё лишь игра, где мужчины, однажды отобрав театр Кабуки у женщин, меряются талантами, и женский, мир реальный с его повседневными лишениями и заботами, закулисье жизненного театра, где все маски и парики сняты, и актёры мучительно ищут тапки, рефлексируют и нуждаются в утешении. Мать и жена, святое творенье, нянчила большого ребёнка, ведя его к триумфу по пути, который без неё мог привести к гибели; но, понимающий, благодарный, несомненно виноватый настолько, насколько все мы виноваты перед цветами, он возвеличил её судьбу. Её жизнь под аккомпанемент театральных же сямисэна и барабанов стала спектаклем; это парадоксально и величественно, и жестоко. Что чувствует цветок, причтённый к мусору? Радость от того, что он цвёл. Что чувствует человек, смотревший на редкий цветок? Благодарность за то, что цветок позволил себя срезать и украсить его жизнь. Впрочем, если бы и памяти не осталось, — красота делает своё невидимое дело, изменяя бытие. Ощущением свежего ветра всё начнётся для героя, этим ощущением и закончится — парад лодок покажет это, этот ветер, эту буквально по коже текущую свежесть ночной влаги, и на его лице будет вина и облегчение, как будто это её отлетевшая душа присовокупилась, наконец, к дыханию природы, и в последний раз утешила его. <i>Как тает иней, павший на цветы Той хризантемы, что растет у дома, Где я живу, Так, жизнь, растаешь ты, Исполненная нежною любовью.</i> Иринее и Найтмеру, если они не против.

<i>Воцарилось молчанье Между гостями, хозяином И белой хризантемой.</i> Наверное, когда он вспоминал её, первым телесным ощущением воспоминания был свежий ветер. Токийская ночь, дающая отдых от летней влажной жары, его внезапно успокоенное после взлета тормозящей коляски движение вместе с нею по коридору улицы. Хризантема – осенний цветок, ветер – спутник осени, всё настоящее приходит, как осень. Весна и лето дурманят запахами роста и цветения, но только холод арбузной свежести говорит правду. И воцаряется молчание между ним, ею и ледяными хрустящими дольками. Её убаюкивающий голос, голос колокольчика, его – разбудил. Он чувствовал ускользающую правду о себе, везде выпытывал – неужели он, актёр, не умеет играть? Но слишком хорошо умели играть все вокруг него. Слова критики лишь за спиной избалованного юноши срывались с уст приёмного отца, собратьев по театру, лукавых гейш, неплохо обученных собственному трудному, но порою выгодному актёрству. Нянька младшего брата словно забыла о ложном стыде. Цветок ложных надежд осыпался, но его лепестки ласкали, скользя по коже рук, смягчали приговор, возвращали уверенность. В этот момент зарождалась дружба, не больше и не меньше. Дружба не бросает в объятия, велит следить за чувствами и вовремя отступать в тень. Но это и готовность бросить всё и прийти на помощь другу, если помощь действительно необходима. Дружба между женщиной и мужчиной – это любовь; она может дальше жить по законам брака и приковывать к себе досужее внимание. Женщине-другу неважно всё, кроме предмета её заботы, и при этом она любит не слепо. Отоку не просто была служанкой: она действительно умела служить. Отоку, героиня повести Шофу Мурамацу, – одна из «жертв», принесённых на алтарь мировой славы великого Кэндзи Мидзогути. Находящийся примерно в середине режиссёрской фильмографии, «Повесть о поздней хризантеме» – это фильм уже зрелого режиссёра, начинавшего, по словам исследователей его творчества, под влиянием немецкого экспрессионизма и к довоенному времени пришедшего к эстетике нового реализма. Но к фильму упорно не приклеиваются ярлыки: вся экспрессия, кажется, уходит в традиционно нарочитый язык театра Кабуки, актёром которого, как и его великий отец, является герой; недовольство же трагизмом обыденного существования «униженных и оскорблённых» разбивается о японскую созерцательность и любование красотой увядающего и умирающего. Нуарная темнота фильма могла бы сгущать краски, показывая убогость существования нищей семьи, или же создавая траурную оправу женской истории. Длинные планы, создающие порою иллюзию неумолимо движущейся жизни мимо растерянного героя, а вкупе с безыскусной традиционной планировкой японского помещения, архитектурой улочек Токио конца девятнадцатого века, «ловящих» героев в лабиринты, из которых трудно выйти на простор, могли бы навевать мрачное уныние трагедии. Но фильм парадоксально наполнен теплом оптимизма: этот градус, кажется, поддерживается ровным, успокаивающим голосом-колокольчиком Отоку. Будто бы она не только своему мужчине к концу его испытаний, но и зрителю вдруг позволяет быть эгоистичным. Кто из исследователей прав – оплакивает ли режиссёр неизменную женскую жертву в пользу мужчины, любуется ли этой жертвой, выжимает ли бездушно слёзы из зрителя? Трудно угадать, в каких пропорциях в крупном человеке сосуществовали любящий брат, чью сестру обрекли на роль приёмыша, мыслитель, художник и созерцатель. Неожиданность «Повести о поздней хризантеме» в том, что приёмыш в нём как раз мужчина; женщина же – нянька, созданная для материнства природой. Двое сделали осознанный выбор, притянув и не прогнав друг друга. По сути, сын нашёл мать, два одиночества распределили свои роли по собственному желанию. Оттого состоялся не только мужчина, – состоялась и женщина в своей роли. Да, мир фильма словно делится на две части – мужскую, где всё лишь игра, где мужчины, однажды отобрав театр Кабуки у женщин, меряются талантами, и женский, мир реальный с его повседневными лишениями и заботами, закулисье жизненного театра, где все маски и парики сняты, и актёры мучительно ищут тапки, рефлексируют и нуждаются в утешении. Мать и жена, святое творенье, нянчила большого ребёнка, ведя его к триумфу по пути, который без неё мог привести к гибели; но, понимающий, благодарный, несомненно виноватый настолько, насколько все мы виноваты перед цветами, он возвеличил её судьбу. Её жизнь под аккомпанемент театральных же сямисэна и барабанов стала спектаклем; это парадоксально и величественно, и жестоко. Что чувствует цветок, причтённый к мусору? Радость от того, что он цвёл. Что чувствует человек, смотревший на редкий цветок? Благодарность за то, что цветок позволил себя срезать и украсить его жизнь. Впрочем, если бы и памяти не осталось, – красота делает своё невидимое дело, изменяя бытие. Ощущением свежего ветра всё начнётся для героя, этим ощущением и закончится – парад лодок покажет это, этот ветер, эту буквально по коже текущую свежесть ночной влаги, и на его лице будет вина и облегчение, как будто это её отлетевшая душа присовокупилась, наконец, к дыханию природы, и в последний раз утешила его. <i>Как тает иней, павший на цветы Той хризантемы, что растет у дома, Где я живу, Так, жизнь, растаешь ты, Исполненная нежною любовью.</i>

<i>Воцарилось молчанье Между гостями, хозяином И белой хризантемой.</i> Наверное, когда он вспоминал её, первым телесным ощущением воспоминания был свежий ветер. Токийская ночь, дающая отдых от летней влажной жары, его внезапно успокоенное после взлета тормозящей коляски движение вместе с нею по коридору улицы. Хризантема – осенний цветок, ветер – спутник осени, всё настоящее приходит, как осень. Весна и лето дурманят запахами роста и цветения, но только холод арбузной свежести говорит правду. И воцаряется молчание между ним, ею и ледяными хрустящими дольками. Её убаюкивающий голос, голос колокольчика, его – разбудил. Он чувствовал ускользающую правду о себе, везде выпытывал – неужели он, актёр, не умеет играть? Но слишком хорошо умели играть все вокруг него. Слова критики лишь за спиной избалованного юноши срывались с уст приёмного отца, собратьев по театру, лукавых гейш, неплохо обученных собственному трудному, но порою выгодному актёрству. Нянька младшего брата словно забыла о ложном стыде. Цветок ложных надежд осыпался, но его лепестки ласкали, скользя по коже рук, смягчали приговор, возвращали уверенность. В этот момент зарождалась дружба, не больше и не меньше. Дружба не бросает в объятия, велит следить за чувствами и вовремя отступать в тень. Но это и готовность бросить всё и прийти на помощь другу, если помощь действительно необходима. Дружба между женщиной и мужчиной – это любовь; она может дальше жить по законам брака и приковывать к себе досужее внимание. Женщине-другу неважно всё, кроме предмета её заботы, и при этом она любит не слепо. Отоку не просто была служанкой: она действительно умела служить. Отоку, героиня повести Шофу Мурамацу, – одна из «жертв», принесённых на алтарь мировой славы великого Кэндзи Мидзогути. Находящийся примерно в середине режиссёрской фильмографии, «Повесть о поздней хризантеме» – это фильм уже зрелого режиссёра, начинавшего, по словам исследователей его творчества, под влиянием немецкого экспрессионизма и к довоенному времени пришедшего к эстетике нового реализма. Но к фильму упорно не приклеиваются ярлыки: вся экспрессия, кажется, уходит в традиционно нарочитый язык театра Кабуки, актёром которого, как и его великий отец, является герой; недовольство же трагизмом обыденного существования «униженных и оскорблённых» разбивается о японскую созерцательность и любование красотой увядающего и умирающего. Нуарная темнота фильма могла бы сгущать краски, показывая убогость существования нищей семьи, или же создавая траурную оправу женской истории. Длинные планы, создающие порою иллюзию неумолимо движущейся жизни мимо растерянного героя, а вкупе с безыскусной традиционной планировкой японского помещения, архитектурой улочек Токио конца девятнадцатого века, «ловящих» героев в лабиринты, из которых трудно выйти на простор, могли бы навевать мрачное уныние трагедии. Но фильм парадоксально наполнен теплом оптимизма: этот градус, кажется, поддерживается ровным, успокаивающим голосом-колокольчиком Отоку. Будто бы она не только своему мужчине к концу его испытаний, но и зрителю вдруг позволяет быть эгоистичным. Кто из исследователей прав – оплакивает ли режиссёр неизменную женскую жертву в пользу мужчины, любуется ли этой жертвой, выжимает ли бездушно слёзы из зрителя? Трудно угадать, в каких пропорциях в крупном человеке сосуществовали любящий брат, чью сестру обрекли на роль приёмыша, мыслитель, художник и созерцатель. Неожиданность «Повести о поздней хризантеме» в том, что приёмыш в нём как раз мужчина; женщина же – нянька, созданная для материнства природой. Двое сделали осознанный выбор, притянув и не прогнав друг друга. По сути, сын нашёл мать, два одиночества распределили свои роли по собственному желанию. Оттого состоялся не только мужчина, – состоялась и женщина в своей роли. Да, мир фильма словно делится на две части – мужскую, где всё лишь игра, где мужчины, однажды отобрав театр Кабуки у женщин, меряются талантами, и женский, мир реальный с его повседневными лишениями и заботами, закулисье жизненного театра, где все маски и парики сняты, и актёры мучительно ищут тапки и нуждаются в утешении. <i>Мать и жена, святое творенье,</i> нянчила большого ребёнка, ведя его к триумфу по пути, который без неё мог привести к гибели; но, понимающий, благодарный, несомненно виноватый настолько, насколько все мы виноваты перед цветами, он возвеличил её судьбу. Её жизнь под аккомпанемент театральных же сямисэна и барабанов стала спектаклем; это парадоксально и величественно, и жестоко. Что чувствует цветок, причтённый к мусору? Радость от того, что он цвёл. Что чувствует человек, смотревший на редкий цветок? Благодарность за то, что цветок позволил себя срезать и украсить его жизнь. Впрочем, если бы и памяти не осталось, – красота делает своё невидимое дело, изменяя бытие. Ощущением свежего ветра всё начнётся для героя, этим ощущением и закончится – парад лодок покажет это, этот ветер, эту буквально по коже текущую свежесть ночной влаги, и на его лице будет вина и облегчение, как будто это её отлетевшая душа присовокупилась, наконец, к дыханию природы, и в последний раз утешила его. <i>Как тает иней, павший на цветы Той хризантемы, что растет у дома, Где я живу, Так, жизнь, растаешь ты, Исполненная нежною любовью.</i> 10 из 10