Изгнание

Интересно то, что <b>«Изгнание»</b> было воспринято менее однозначно нежели его дебютная работа с противоположным по значению названием, <b>«Возвращение»</b>. Хотя, по факту, очередная работа <b>Андрея Звягинцева</b> является чуть ли не прямым идейным продолжением «Возвращения». Но здесь, конечно, нужно понимать, что в данном фильме режиссер сместил свои приоритеты. С более считываемых образов на более закрытые, с постоянного движения путешествия на пребывание в одних и тех же локациях. Что характерно, при этом часть художественных приемов Андрей перенес из своей предыдущей картины. Например, семейные фото, которые играют очень важную роль для понимая смысла, который хотел выразить режиссер. Или все та же многоликая природа, которая предстает то в форме дождя, то вспаханной земли, то колосьев или попросту звука ветра. Основным отличием от «Возвращения», является нелинейное повествование, которое поначалу скрыто от зрителя. Изображая прямолинейную последовательность действий, усыпляя ощущение пространства и времени у зрителя, в какой-то момент, Звягинцеву удается «переиграть» реальность, «воскрешая» казалось бы погибших персонажей. А после исповеди Веры, так и вовсе, предшествующие события попадают под искажение реальности. Кажущаяся поначалу «бытовуха» и типичная драма про депрессию и семейные отношения, раскрывается, оказываясь эпическим (а ведь другого и не стоило ждать от Звягинцева) экзистенциальным рассказом, повествующем о преодолении судьбы, родной крови, заложенных предустановок. «Изгнание» - это попытка воспротивиться фатальному, противостоять неизменному заложенному в нас греху. Надежда, даже можно сказать «вера», не пойти по стопам блудного отца. Проводя параллели с «Возвращением», невольно натыкаешься на мысль, а не те ли это два брата, спустя годы, до сих пор не могут избавиться от прошлого, следуя как овцы навстречу уготованной им участи, заложенной им в гены. Так кто же мы, всего лишь дети своих родителей, или нечто большее? Не знаю, вот и Звягинцев не знает. 9 из 10

Испортил, ох испортил во мне зрителя лубочный голливудский (и прочий, ему подражающий) кинематограф! Когда ты много лет смотришь фильмы, где работу мозга и души приходится притуплять ради красоты картинки - что позволяет игнорировать несостыковки сюжета и отсутствие логики в поведении персонажей, - то картина, для понимания которой обе опции требуется напрячь, становится для тебя неожиданностью. Я про «Изгнание» Андрея Звягинцева. Здесь совсем иной ритм — неспешный, размеренный, здесь мало событий и диалогов — но напряжение нарастает с первых же кадров. Печать обреченности лежит на лицах главных героев — и ты понимаешь: это хорошо не закончится. Само действие происходит как будто вне времени и пространства: ты не можешь понять, какой там год и что за страна, имена героев — Алекс, Вера, Марк, Роберт, Ева, Кир — интернациональны, их одежда выдержана в классическом стиле, интерьеры небогаты и безлики, старые иномарки могут ездить в любой из стран Восточной Европы, а крошечная церквушка в поле ничем не выдает своей принадлежности к тому или иному направлению христианства. По сюжету, Алекс и Вера со своими детьми — Киром и Евой приезжают в деревню, в старый пустующий дом родителей Алекса. Сразу поражает царящая в семье атмосфера молчания — даже маленькие дети тихи не по возрасту. Муж и жена как будто иллюстрируют собой патриархальные устои — брутальный и немногословный брюнет Алекс и бледненькая, миловидная, замученного вида блондинка Вера, с опаской посматривающая на него. Впрочем, причины такого взгляда выясняются довольно скоро — вечером супруги остаются выпить по бокалу вина на веранде и Вера сообщает мужу, что беременна и не от него. Даже не задав очевидного лично для меня вопроса «А от кого?», Алекс в ярости бросается прочь от дома (очевидно, чтобы не убить жену на месте, так как мужчина он, как мы скоро узнаем, крайне суровый, эдакий носитель «неразвитой Анимы»). С этой завязки и начинает раскручиваться сюжет, обыгрывая вечные темы измены, ревности, человеческого отчуждения, одиночества, жестокости и любви. Герои практически не показывают нам своих чувств, вынуждая по скупым словам, взглядам и действиям самим достраивать их внутренний мир. Это приводит к интересному эффекту — в противовес экранной сдержанности, у зрителя возникает буря эмоций. Мы с мужчиной успели яростно обсудить тему измены: он возмущался действием Веры, я негодовала по поводу жестокости ее мужа, несообразной, на мой взгляд, проступку. До самой кульминации мы перекидывались гневными репликами, но, словно автор решил посмеяться над нами, кувырок сюжета в финале обнажил истинное развитие событий и заставил нас удивленно умолкнуть. «Зачем она это сделала?» - спрашивала я про себя и вслух — но так и не находила ответа. Недоумение оставило осадок недосказанности — как будто я так и не разгадала фильм до конца. Возможно, вам это удастся лучше чем мне. «Изгнание» - драма, вскрывающая вечные темы, смотрится нелегко. Но, благодаря возникающим в вас реакциям, вы получаете возможность лучше понять самого себя и больше узнать о своих ценностях. Лично я в процессе размышляла о том, что нельзя относится к другому человеку как к вещи, сколько бы лет вы ни прожили вместе. Именно подобное «ты моя собственность и принадлежишь мне» и порождает самую страшную, разрушительную ревность, последствия которой мы и наблюдаем в «Изгнании». Супруг/супруга может изменить — и это повод прекратить с ним отношения, высказать ему свои чувства — но это никогда не повод для насилия и жестокости. Я вспоминала «Выбор Софи»: есть выборы, которые нельзя совершать — удовлетворяя сиюминутную примитивную эмоцию ярости и/или страха, они приводят к трагедиям и смерти, в том числе, и смерти твоей собственной души. «Изгнание» - кино тяжелое, так что подбирайте соответствующий душевный настрой. И — приятного просмотра! 8 из 10

Хочется уйти от мелодраматического расклада: святая героиня, грешный герой; она так его любила, так стремилась к нему, а он ничего не понял и погубил ее. От расклада, где есть правый и виноватый. Где заложена идея знания «как было нужно поступить» и герою, и героине. Если точкой отсчета выбрать предложенный режиссером фрагмент из Нового Завета, евангельское определение любви, которая долготерпит, все переносит и не ищет своего, то этот способ ее (любви) существования недоступен никому из героев фильма. Здесь, в одной из рецензий, было точно сказано, что любовь персонажей существует только в их тоске о ней и нигде более. Алекс (Лавроненко) в первой трети фильма видит, как плачет по неизвестной ему причине жена, обнимая маленькую дочку. Он спрашивает: «Что случилось?» Она отвечает: «Ничего». Он медлит еще несколько секунд, потом говорит: «Понятно» и уходит. Кто-то из критиков прокомментировал этот эпизод как доказательство холодности и равнодушия мужа к жене. Но можно увидеть произошедшее и в другой оптике. Тяжелый вздох Алекса, эти несколько секунд, на которые он задержался, прежде чем уйти, свидетельствуют о беспомощности. Заданный с легким, едва различимым раздражением вопрос: «Что случилось?» совсем не обязательно демонстрирует равнодушие. Раздражение может указывать на усталость, на то, что подобные ситуации в семье повторяются постоянно, что Вера «герметична» для мужа не менее чем он для нее. Позже она скажет ему: «Ты устал. Неужели ты так устал?» Скажет в отчаянии, с ожесточенной иронией. Но ведь это правда – он устал. Он не понимает, как ее понять, так же точно, как и она не видит к нему доступа. В ответ на его вопрос «что случилось» Вера отвечает «ничего» из безысходности, из невозможности найти слова, чтобы передать мужу свое состояние. Она устала стремиться и пытаться, но и он тоже. Очень трудно любить близкого человека в депрессии. Очень трудно быть рядом, чувствуя, что ты – всегда не тот, кого она хочет, всегда не такой, каким ей нужен, всегда мимо цели. На первый взгляд кажется, что в депрессии находится Вера, но, на мой взгляд – они оба там. Депрессия, в данном случае, не столько медицинское, сколько экзистенциальное понятие. Это нормальная, естественная, неизбежная реакция на условия бытия в этом мире, где невозможно слияние, где быть чьей-то половинкой – утопия. Человек расщепляется на «ты» и «я» с момента появления самосознания, когда впервые обретает способность увидеть себя «со стороны», увидеть самого себя как кого-то Другого. С этого и начинается самосознание – с того, что человек сам себе становится как бы чужим. И говорить о себе – это всегда говорить о живущем во мне другом. Пытаться говорить. Пытаться понять. Мы даны сами себе как Другие, неведомые – вот причина экзистенциальной депрессии. От нее невозможно вылечиться – можно только придать ей смысл. Если так трудно приблизиться к себе, то как же трудно приблизиться к ближнему… И Вера тоже «ищет своего», как и Алекс, который любит ее «как вещь». «Почему я так одинока?» - спрашивает она, и видит причину в муже, с которым что-то не так. Нужно что-то сделать, чтобы изменить его. Чтобы заставить его измениться, потому что он безнадежен – он не понимает слов. Ради этого можно принести в жертву своих детей и свою жизнь – какой в них смысл, если дети принадлежат Алексу и уже сейчас понятно, какими они будут? «Я знаю, - говорит Вера, - каким будет Кир». Но этим высказыванием она противоречит самой себе, ведь ее парадоксальное признание на двадцатой минуте фильма сообщает подтекстом прямо противоположное: наши дети принадлежат не только нам. В них есть нечто, ускользающее от всякого родства. У них свой путь, на который родители лишь отчасти могут влиять. Как же тогда? Как же может любить человек, если он так фатально не совпадает с библейской любовью? Ведь библейская любовь дает от избытка, а человеческая ищет от нехватки. Мераб Мамардашвили говорит о любви как об усилии, о необходимости усилия принять другого в его неполноте, отказавшись от своей выгоды. Дать, не получая. Дарить, не имея. Это кажется невероятным, жестоким, бессмысленным – каким часто кажется людям Бог. 10 из 10

Задумываюсь: для чего фильму (фильму вообще) рецензии? Мне кажется, что говорить о фильме – то же, что говорить об отношениях: что не скажешь, все будет не то – не сообщающиеся измерения. Фильм «Изгнание» - для меня – об этом. Только что посмотрела его с опозданием на 8 лет и пишу этот текст из острого желания разделить свое переживание с Другим, что, конечно же, противоречит тому, что я сама только что сказала – ничего разделить нельзя, особенно переживание. Но желание от этого не угасает. Может быть, желание – единственно возможный способ существования любви между людьми. Есть ли что-то кроме него? Любви нет, как будто бы нет, и мир, увиденный Звягинцевым, как будто бы пуст, обездушен и обесточен. Я говорю «как будто бы», потому что проблема – не в отсутствии любви, а в невозможности встречи с ней. Герой и героиня тоскуют о близости, и их любовь существует в этой тоске и нигде более. Бог так же рядом, как и муж – Его Дух, как и дыхание спящего мужа, касается лица женщины. Кажется, протяни руку, прикоснись к волосам – и встреча случится. Она протягивает и прикасается, но встреча невозможна – для нее нет слов. Вера произносит слова парадоксального признания, но не слышит ни слова в ответ. Не слышит Слово и герой – и потому ему нечего сказать. В Евангелии Иосиф во сне получил весть о беременности Марии и воле Божией на то, чтобы он принял Ее, так как зачатое Ею не от человека, а от Духа Святого. Об этом же пытается сказать мужу Вера-Мария, но он не может усвоить смысла Слова, одержимый своей воображаемой раной. Смотрите, - как будто бы говорит мне Андрей Звягинцев (если я его слышу), - близость в гармонии – не для человека. Только через утрату она становится возможной. В этом – тайна… 10 из 10

Фильм тронул до глубины души. Прогремел как гром среди ясного неба. Лично мне он даже не показался затянутым, тем более начиная с завязки сюжета. Возникло сопереживание, было время задуматься, заглянуть в себя. С приближением к кульминации, во время неторопливых немых кадров голова была полна мыслей. Мыслей о сжигающей изнутри ревности и всепрощающей любви. Мыслей о пропасти непонимания между мужчиной и женщиной. И когда я слышу критические отзывы в духе 'фильм бессмысленный, пустой', вспоминаются слова: 'они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют'. Это художественное произведение, а не пересказ истории из жизни. Там где возмущенный критик видит вопиющую нерациональность, можно усмотреть выразительное средство, призванное донести простую идею. Простую идею о добре и любви. Высказанная словами, она суха и безжизненна, автор же доносит ее до нас, воздействуя на наши чувства и эмоции. Он делает это со всей искренностью, а непонимающая толпа забрасывает его камнями - история стара как мир. 10 из 10

Хотя сейчас, после череды соотнесений манеры Звягинцева и Тарковского, среди опытных зрителей и появилось некое раздражение к званию «ученика», которое было приписано первому ранее, не заметить сходства между тем как снимает Звягинцев (в особенности – «Изгнание»), и тем как снимал его великий предшественник просто невозможно. Касается это, в основном, визуальной составляющей: медленных планов, внимания к деталям, долгого созерцательного наблюдения за природой и вещами, меланхолической самопогруженности видеоряда. В отношении диалогов режиссеры разнятся. Герои «Изгнания» говорят мало, будто по крайней необходимости. Во время просмотра кажется, что каждая лишняя фраза может осквернить неподвластную слову глубину происходящего. Широкие пространства тишины между репликами делают их более острыми и неумолимыми. В них так мало уже мысли, и так много действия, которое вот-вот свершится. В фильмах Андрея Тарковского слов больше, и есть ощущение «озвучивания замысла». Но в целом, комбинация сказанного и показанного всегда настолько органична, что, кажется, по-другому и быть не могло. Больше всего в «Изгнании» мне нравится бережно-возведенная атмосфера некого универсального времени (или же его отсутствия). Завораживающие индустриальные пейзажи в начале и конце, поданные под мрачноватые эмбиент-мотивы, удивительно аккуратно сращены с сочными красками полей и холмов, с пасторальной неподвижностью природы в основной части фильма, с монументальной и чистой эманацией, которая исходит от церквушки у погоста: здесь земля будто пахнет землей, а камень пахнет камнем, здесь явственно ощущается бренность всего что ни есть в мире, но также и жизнь (кстати, рабочее название ленты – «Запах камня»). Герои фильма – плоть от плоти мира, в котором они живут. Прошлое их неопределенно. Мы видим следствия, но не видим причин, мы рассматриваем следствия, чтобы понять причины, и в этой вовлеченности в процесс – настоящая магия хорошо снятой картины. Мир «Изгнания» – витальный. В нем достаточно места для самых разных допущений, а пока вся сумма мыслей, слов и поступков героя не закрепощена в какой-то отвратительно очевидной комбинации, – он будто продолжает жить там, за пределами титров. Так и получается, что мы, как зрители, вступаем на эту окутанную туманом землю, видим эти нечеткие силуэты и приглушенные голоса, хватаемся за пережитое нами, и пытаемся набрасывать свои эскизы. Так и получается, что мы дополняем мифологию «Изгнания», и не ощущаем до поры, что «Изгнание» дополняет нашу мифологию. Мы становимся соучастниками, сотворцами, а стало быть – режиссер победил. Вполне естественно, что в безвременном настроении фильма нет даже самого скромного места «социальному». Эта линия, как и в полнометражном дебюте Звягинцева – «Возвращении», вообще отсутствует, поскольку целенаправленность духовного поиска, эксперимента с внутренним миром человека здесь является подавляющей. Из актерского состава особенно порадовал Александр Балуев. Никогда не воспринимал его особенно серьезно, но эта роль заставила пересмотреть свое отношение. Балуев играет по-настоящему сильно. Аскетичная его манера производит подчеркнуто мужское впечатление. «Что ты не сделаешь, все будет правильно. Хочешь убить – убей. Пистолет в комоде наверху. И это – правильно. Хочешь простить – прости… И это – правильно. Просто прими решение». Также впечатлила шведско-норвежская актриса Мария Бонневи. Помимо того что она просто удивительно красивая женщина, нельзя не отметить и другое достоинство: при дефиците слов и жестов своей героини, которая на протяжении всего фильма пребывает в монотонном оцепенении, Бонневи умудряется играть практически одними только глазами, и делает это убедительно. Одним словом, из четырех полнометражных фильмов Андрея Звягинцева «Изгнание» понравилось больше всего. Лента эта представляется мне наиболее зрелой во всем, что касается художественности: от выхолощенного, по-дизайнерски минималистичного, геометричного и в цветовом отношении гармоничного пейзажа, до проблематики фильма, актерской игры и литературного качества текста. Также мне показалось, что «Изгнание» – второй и последний фильм режиссера, в котором ничего опричь художественности не примешано. «Елена» и «Левиафан» – совсем другая история. 9 из 10

Атмосфера фильмов Звягинцева, создаваемая музыкой и медленностью (казалось бы, затянутостью) происходящего, вниманием к деталям, — высвечивает и вызвучивает то, что обычно для нас не видимо и не слышимо (иногда ощутимо, но скорее на уровне тела, чем сознания: например, беспричинные страх и тошнота). Вот, казалось бы, обычная сцена. Дети играют: они собирают мозаику, они беззаботны... Но за их спинами приютилась смерть — её уже слышно (от неё уже тошно), хотя видно будет только в следующей сцене. А следующая сцена происходит — <i>рядом</i>: в нескольких километрах умирает, не родившись, их брат или сестра и... их мать. Пустота непонимания — извечного полюса <i>он и она</i> — обретает плоть и кровь: она течёт слезами по лицу мужчины, вытекает кровью из тела женщины. Звягинцев умеет обыденную, каждый день в каждом городе происходящую историю разворачивать до размеров вселенских, притчевых. Эта история с каждой минутой фильма расширяется, как шар, она обнимает уже и саму Землю, разделённую надвое на своих дочерей и сыновей, она проникает во всё: в невинную дружбу девочек и мальчиков; в саму природу, распадающуюся на лето и осень; в безрадостные серые дома, в которых дети вырастают в несчастных взрослых. Она никого не защищает и никого не обвиняет. Она не предлагает нам набивших оскомину выводов. Каждый герой виден, как боль, как кричащее непонимание (почему всё так?!), — и лежащая на кровати женщина, и бегущий сквозь лес мужчина. И, казалось бы, выхода нет. Мы разные и нам не сойтись — как гора никогда не впадёт в реку, потому что не умеет течь; а река никогда не затвердеет в гору, потому что не умеет твердеть. Но в этой безвыходности и виден выход. В ней слышен новый вопрос. От <i>'почему всё так?'</i> сознание смещается вроде бы на самую малость — <i>'что не так со мной?'</i> — но через эту малость, как через щель в чулане, пробивается свет. Не придя к себе, не услышав в себе себя, нельзя услышать другого. И ещё. Каждое слово, произнесённое в сгущённой атмосфере Звягинцева, становится роковым — сбывается. В 'Возвращении' это была детская обида на отца: <i>'Тронет — убью'</i>; в 'Изгнании' ревность и злость на жену: <i>'Я хочу убить её!'</i>. От слова произнесённого до слова воплощённого в фильме несколько минут, в жизни — иногда годы, иногда — просто <i>растянутое сбывание</i>, то есть медленное, незаметное умирание: <i>изгнание</i> души. 10 из 10

«Безгласен стоял Говорящий громами, и без слова — тот, кто есть Слово», «Уловляющий в плен мудрецов совершил свою победу через молчание» - такое поведение Христа пред лицом смерти стало этической нормой поведения христиан: «Научимся и мы отсюда, чтобы, если будем находиться пред неправедным судом, ничего не говорить… когда не слушают наших оправданий». Когда суд «неправеден» и человек отчетливо видит свою незащищенность, когда слово все равно не будет по-человечески расслышано, только молчанием еще можно оградить последние остающиеся ценности. С. С. Аверинцев Вся сюжетная структура «Возвращения» и «Изгнания» нанизана на мифологическую основу. Именно животворящий христианский миф явился источником вдохновения автора этих произведений. Андрей Звягинцев как-то сказал (далее не дословно), что в одном из интервью его спросили: 'А о чем, собственно говоря, Ваш фильм то вообще?' И он, несколько испугавшись такой резкой постановки вопроса, «выстрелил» как на духу: 'О метафизическом путешествии души от земли к небу, от Матери (от материального) к небесному Отцу (к духовному)'. До 'Возвращения' и 'Изгнания' было не мало работ посвящённых религиозным мифам, в том числе христианским, например, прекрасная работа Мэла Гибсона 'Страсти Христовы'. Но там повествовательной нитью является непосредственно сам миф и мы машинально движемся в направлении изначально разделённом на канву божественного и человеческого. Я не припомню, чтобы ранее, в какой либо из подобных работ, убедительно звучала бы судьба обычного человека, не Бога, не святого, а именно обычного... моя судьба. Андрею Звягинцеву впервые удалось подойти наиболее близко к этой зыбкой теме и соединить, казалось бы, в принципе не соединимое - мраморно холодную трансцендентную религию и кровоточащий психологизм конкретных человеческих взаимоотношений, непостяжимо-абстрактное и тривиально-конкретное, запредельно далёкое и до боли близкое, сакральное и сокровенное, Христа и Человека... Поскольку я сам человек мало киношный, то хочу сказать, что Андрей Звягинцев открыл для меня не просто новый киноязык, а раздвинул горизонт вероисканий, и если выразится «грубо, но со вкусом», то он открыл для меня новую религию, где каждый из нас является непосредственным ключом к пониманию многовекового, казалось бы, непостижимого духовного таинства... В «Изгнании» Андрей Звягинцев подошёл к этой теме едва ли не ещё ближе… Вера, находясь в неумолимой изоляции своего не выносимого одиночества, совершила метафизический подвиг, сохраняя 'Священную тишину' своего запредельного поступка... «Священная тишина» её поступка - это безмолвие о самом главном... вернее неравнодушное безмолвие о самом главном... Ведь она, Вера, не рассказала (умолчала) своему мужу, Алексу, о том, что в её чреве живёт ребёнок зачатый именно от него самого... Также она не пошла по пути прямого отстаивания своих интересов вообще перед обществом в целом, ведь она могла бы вступить в красноречивую полемику со всеми этими палачами - и Марком и Алексом и специалистом по абортам и т.д., то есть со всем окружающим её тогда соцумом, да хоть со всем белым светом - что, мол, прерывание уже начавшейся внутриутробной жизни всегда плохо, и всегда присутствует пусть ничтожно малая, но всё же существующая вероятность того, что в данном случае мы имеем дело не просто с физиологическим процессом деторождения, а со вторым пришествием Мессии, то есть по сути мы убиваем самого Бога (который есть самое условие нас самих)... Вера в какой-то момент просто поняла, что выбрав путь прямого отстаивания своей позиции, сохраняя при этом тайну действительного происхождения её беременности, или просто рассказав правду о том, что ребенок, которого она носит под сердцем, на самом деле зачат от её законного мужа, её, действительно, 'минует чаша сия' (двойная смерть - её личная и ребёнка), но тогда она предаст и убьёт в себе веру в Любовь, которая уже ни когда не проникнет в изоляцию её одиночества, и которая стала для неё теперь уже не просто личным, а общим делом, и это «общее дело» будет тогда обречено, потому что никогда уже не сможет сдвинутся с мёртвой точки... и это, безусловно, выбор самого Христа, и Вера поняла это… Поступок Веры, конечно, тяжело поддаётся осмыслению, но ведь можно посмотреть на всё на это с другой стороны и тогда мы увидим, что это не Вера ушла от нас, а мир ушёл от неё. Она же осталась на месте (!) - в первозданной чистоте. Она ничегошеньки плохого не сделала, она просто сохранила до конца Священную тишину своего безмолвия о самом главном, как в своё время сохранил эту тишину Христос...

Картина вызвала у критиков претензии: мол, эстетика фильма намного превзошла содержание, действие развивалось медленно и вяло, и не успев достигнуть кульминации, пошло на развязку. Один из критиков сравнил сюжет с самолётом, который разбегается по взлётно-посадочной полосе, но так и не взлетев, тормозит, и зрителей приглашают выйти. Мотивация героев тоже осталась непонятной. По задумке сценариста, главный герой слишком эгоистично относится к своей жене, не пытается её понять, что приводит к её самоубийству. Но не всё так просто. Героиня-страдалица как-то не особо и пытается найти общий язык с мужем. Она ведёт себя как классическая капризно-аффективная особа, только очень-очень медленная и заторможенная: поскольку эмоции развиваются в час по чайной ложке и выплёскиваются так же тихо, впечатление о её характере получается такое же смешанное, как и от фильма в целом. С другой стороны, главный герой Алекс (Лавроненко) и его брат Марк (Балуев) тоже нельзя сказать чтобы отрицательные герои. Бандит Марк вовсе не стремится подзуживать брата, как показалось некоторым критикам. Алекс несколько раз пытается найти с женой общий язык, но натыкается на её заторможенную аффективность, неумение и нежелание говорить по сути дела. Как написал критик Корецкий (к слову, перепутавший в своей рецензии имена пары героев), «Мораль из этого вылезает совсем не библейская: нет, не дано мужчинам понять женщину, тем более что в голове её — опилки. Каких-нибудь лет двести назад это было бы интереснейшей темой для разговора». В общем, герои ведут себя непонятно, и поэтому им сложно сочувствовать и сложно их осуждать. По ходу режиссёр пытается вызвать у зрителя аллюзии с Новым Заветом, но мне показалось, зритель (отечественный) в эту игру втягиваться не захотел. Недоумения вызвало у критиков и место действия фильма. В начале идёт классический российский индустриальный пейзаж и такие же классические бескрайние равнины, присутствуют и другие узнаваемые детали (внешний вид поездов, ларёк на полустанке). Но вот интерьер поезда вызывает первые вопросы: в России таких я не видел ни разу. Герои носят нейтрально-международные имена (Александр-Алекс, Марк, Ева и др.), ближайшие соседи героев - так и вовсе явно не русские (хотя это можно списать на 'еврейскую' внешность матери и 'эстонскую' - отца). Случайно или намеренно, в кадр не влезают целиком ни автомобили, ни даже их номерные знаки, не видно ни вывесок на магазинах, ни надписей на железнодорожной станции. Самая большая загадка - 'домик в деревне', где живут герои. Это мини-поместье, расположившееся среди бескрайних просторов, и оборудованное простовато для Западной Европы, но не по-русски основательно. Наконец, герой постоянно носит белую рубашку - как хотите, но наши крестьяне так не живут. Да и на западноевропейских, кажется, не очень похоже. Слегка пасмурный пейзаж и ровненький лесок вызвали у меня ассоциации с Прибалтикой, ан нет, я не угадал - съёмки велись во Франции, Бельгии и Молдавии (вот откуда несоответствие между наружностью поезда и его интерьером!) На мой взгляд, фильм смотрелся бы куда органичнее, если бы действие перенести в ЮАР, а герои были бы африканерами. Вот тут всё было бы в масть: и поместье среди бескрайних полей, и ежедневная белая рубашка, и сами типажи с их именами, внешностью и флегматично-немногословным упрямством, и навязчиво-вездесущий Новый завет, который знают все, но всё равно ни фига не понимают, и ме-е-едленная, как в анекдотах про северный народ, ярость, и ружья, думающие минут по двадцать перед выстрелом. Для России и Европы мотивация героев странна, но где-то среди буров Южной Африки такое, ИМХО, вполне могло произойти.

До последнего ожидала какой-то заумной развязки. Все-таки трагизм, пронизывающий фильм, был таки неподдельный. Однако, после просмотра могу сказать лишь одно: нельзя бездельничать, от этого бывают глупые мысли, плохое настроение. Слишком много свободного времени плюс зацикленность на себе может привести к таким ужасным событиям (допускаю, что такое случается в жизни) Бывают и патологические депрессивные состояния, тогда надо лечиться, 2,5 часовые фильмы про это снимать не стоит. Съемка вне времени и пространства отдает дилетантизмом. Ощущение, что режиссер не уверенно чувствует себя, и хочет угодить одновременно всем, заранее замахнувшись на экспорт фильма. Последний кадр с поющими женщинами еще раз подчеркивает главную идею, которую я для себя вынесла: побольше трудиться, поменьше думать о себе - и будешь счастлив. А любовь начинается с себя. В себе ее надо взращивать, а не ждать от других. 4 из 10