Моя любовь

'Моя любовь' - пример того, что хороший мультфильм нисколько не проигрывает живому. В компьютерный период можно создавать миры, но живопись анимации - душа художника. Такими фильмами словно проверяется готовность человека к чуду, языку иного мира. Технология рисовки маслом по стеклу родилась в Канаде. Одно стекло, как одна жизнь - но картина меняется так, как меняется на протяжении дня одно и то же небо. Петров приручил чужую технику, и вот она - неторопливая, консервативная, ручная работа. Кончиками теплых пальцев, превращающих живописное масло в тающее, создается игра штрихов и цветных зайчиков по воде стекла, и картина складывается из - парадокс - мягких осколков воспоминаний. Похоже, образы Ивана Шмелева (фильм создан по роману 'История любовная') и трудно было бы сделать видимыми другим образом: почти ничего не осталось. Нет ни свежести красок, ни легкости воздуха, и даже неторопливая провинция не совсем прежняя. Слово писателя, ручей от моря голосов патриархального купеческого и мастерового мирка, чуткое и согретое искренней верой, воплощается адекватно в краске и звуке. Это не сказка, как не сказка этот мир. Грязь и ханжество, родные противоположности, повсюду, между живым инстинктом и пошлостью грань тонка. Грозовой тучей находит скользкий разговорчик приятеля, в доме пастуха душно и липко, за забором в потустороннем демоническом мире не то царит, не то мучается несчастная Серафима. Ряд проходящего на экране убеждает, что таинственное обаяние лишь лабиринт, в конце которого - душевная или физическая травма. Уродство, замыкающее порочный круг, порождающее фантомы. Так часто наши первые стихи фальшивы и печальны одновременно. Удачей является выбор актёров озвучки. Мальчика озвучивает не женщина, и голосу подростка веришь. Это голос ломкий и мечтательный, характерный для периода полового созревания. Голос Пашеньки получился достойным существа ручной работы. Образ Серафимы сам художник считал неудавшимся, но модель Друбич и голос Крюковой неожиданно сделали 'роковую женщину' интереснее, чем было задано. Получился голос-маска, за которым скрывались половой голод и фрустрация. В шестнадцать лет мальчик не может сделать осознанный выбор. Потому и дорогую девочку выросший герой сможет увидеть, как и мы, только в пятнах красок и отгороженную стеклом. Почти чётко, но не соберешь и не дотронешься.

Мальчик романтичен. Это присуще как раз юношеству и юношеской (детской) влюблённости. Впрочем, внезапная суровая развязка оставляет зрителя поражённым, заставляет ощутить: путь к чистой любви лежит через большие трудности. Через порочную Серафиму, через циничного товарища, через собственную мечтательность, которая, хоть и стремится к прекрасному, но зачастую делает беззащитным перед действительностью. Кстати, чёткого ответа на эти вызовы жизни так и не даётся. Неким слабым намёком может служить уход Паши в монастырь — вместе с холодным, как ведро воды, известием о её постриге, монашество может выступить неким образом спасения, способным совладать с тем, с чем другое совладать не может. С порочностью. Однако не даётся даже поставить вопрос о том, что же такое монашество и как оно в таком значении проявляется. Мультик порождает больше вопросов, чем ответов. Может, для юношества с его непокорностью и дерзостью это даже лучше, чем назидательные выводы. Хотя ответ можно дать одновременно убедительно и ненавязчиво. К сожалению, из сюжета многое дано намёками и образами, которые сильно впечатляют, но зачастую не дают ясного понятия о событиях. Я так и не понял, как заболел Тонечка, было ли последнее свидание с Серафимой явью и куда она потом пропала. Впрочем, это не важно для понимания основного смыслового посыла и не мешает восприятию. Уложить роман в 26 минут и сохранить при этом его задумку многого стоит! Использование масляной краски открывает невероятные возможности для передачи поэтических чувств, что особенно важно в рассказе о любви и грёзах: получаются очень плавные переходы между видениями, один предмет перетекает в другой. Кроме того, масло в целом делает изображение слегка размазанным, заставляет, оставаясь завороженным игрой красок, одновременно додумывать какие-то мелочи, которые за мазками трудно различить. Это позволяет оторвать зрителя от действительности, полностью перенести в действие мультика. Александр Константинович использует также такие замечательные киноприёмы, как кадр с коровьим навозом перед кадром со свечками в церкви, как резкая смена скорости музыки на кадре с «женившимся» на Паше Степаном и другие. Вообще шумы и музыка записаны замечательно, их ужасно много, используются они точно и умело. Каждое действующее лицо имеет свой яркий самобытный нрав. Это, в том числе, определяют слова, кои подобраны достоверно и сильно — недаром же мультик снят по роману Шмелёва! Исполнители читки, в том числе и Тонечки, великолепно справляются со своими задачами — правильно расставляют ритм, выражение. Обилием последнего я поначалу был ошеломлён не менее сильно, чем музыкой и маслом: столько самых различных голосов сваливается в первые же минуты мультика, что забываешь о существовании работ, кои озвучивают как зачитывают. Степан окает, пастух распутен как бык, его сноха хихикает, Паша смеётся и напевает русские песни, тётка ругается, Серафима томно и величаво проговаривает, друг Тонечки тянет слова уныло и насмешливо, а сам наш герой крайне восторжен... Мало того: все эти (и ещё другие!) участники картины двигаются так разнообразно и естественно, что можно только позавидовать изобретательности постановщика! Взять хотя бы то, как вертится вокруг Тонечки Паша, когда он читает её записку про планету Венеру, как нечаянно их руки соединяются — это же надо сначала увидеть, придумать! А как впечатляющи образы грёз и видений! А какова стремительность развития происходящих действий! Краски, краски, краски! Чувствуется уменье и бережный подход. Русская авторская школа.

Художники-мультипликаторы имеют дело с волшебством. Им сложно. Даже сейчас, особенно сейчас, когда машины в помощь. Можно всё: создавать миры и расы, оживлять ноты и атомы душевных состояний. И делают всё, до пестроты в глазах, до головокружения. Нет, здесь «консервативная», неторопливая, ручная работа. Технология чужая — канадская художница придумала это, маслом по стеклу, душа — своя. Одно стекло, как одна жизнь — вихрем проходят картины, и перед угасающим взором предстанет единственная, последняя, незабвенная до Страшного Суда. Похоже, образы Ивана Шмелёва (фильм по его роману «История любовная») и трудно было бы сделать видимыми другим образом: ничего не осталось. Может быть, и голоса изменились; но точно нет теперь таких мест и людей, кому и где сыграть, чтобы не чувствовалась хотя бы ничтожная капля обмана? Да, воистину ощущение такое, что раньше и небо было синее, и трава зеленее, и сахар слаще. Где встретить теперь мальчику в самом начале взрослой жизни такую благоуханную женщину, ребенка по возрасту, птицу по простоте, ангела по мудрости? Где увидеть такую сочную, рассветно-солнечную нежность красок, такой легкий воздух, скользящий по стенам неторопливого города, где любой шум не заглушит звона колоколов? Слово писателя, ручей от моря голосов патриархального купеческого и мастерового мирка, слово, согретое искренней верой, чуткое, яркое слово сверхзрячей, впечатлительной и умной души воплощается совершенно точно и в краске, и в звуке. Масло, создающее на любой основе мягкую сочность, а уж если основа — стекло, то картина полнится хрустальным сиянием… где кончается слово, где начинается образ художника — уже не заметно. Кончиками тёплых пальцев, превращающих живописное масло в тающее, создается этот плеск, эта игра штрихов и цветных зайчиков по воде стекла, и картинка складывается будто и впрямь из — парадокс — мягких осколков воспоминаний. Воспоминание всегда сродни сну, его ряби и ускользанию деталей; а здесь оно — о шестнадцати, где всё весенне, где возникает вдруг из ниоткуда прелестное лицо, настолько чужое, что от жажды обладания томится сердце, и вдруг, обрывая несвершаемое, шаги, явь, лицо родное, сияющее, как лампадка, светом из-под стекла; и точнеют черты, возвращая и тёплый взгляд, и мягкие губы, застенчиво выдыхающие своё счастье: «Мне?» К тому моменту, как пальцы доколдуют, оставив перед глазами последнее сочетание лоскутков света и воздуха, забудешь о живописи, вживясь в мир чужой памяти. Грех равен смерти, но воспоминание — о любви, которая спасает, о первой женщине в самом святом смысле слова, той, что определяет весь путь мужчины, весь его склад, все его дальнейшие выборы. Чьё лицо у любви? И где она — в подсмотренных простодушных заигрываниях, на страницах романтических книг, или?.. Это не сказка, и не сказка — этот мир, чудесен он лишь для чистых душ, но грязь и ханжество, родные противоположности, повсюду, между живым инстинктом и пошлостью грань тонка. Грозовой тучей находит скользкий разговорчик друга, в доме пастуха душно и липко, за забором в потустороннем демоническом мире не то царит, не то мучается несчастная Серафима. Многое произойдёт, прежде чем увидится, что практически всякое таинственное обаяние — лабиринт, в конце которого вещь до смешного и горького простая: душевная или физическая травма. Уродство, замыкающее порочный круг, порождающее фантомы любви и фантомы счастья. Так часто наши первые возвышенные стихи впоследствии отдают фальшью, но и печалью тоже. Как зримо воплощается блуд, выливаясь в кошмар, чуть не пожравший такую многообещающую жизнь! Ни капли пошлой назидательности, но правда настолько наглядная, что не видеть её невозможно, больше того — становится стыдно собственной нечистоты, жаль собственной юности… Хорошо, что мальчика озвучивает не женщина. Голос — именно голос подростка, изо всех сил сдержанный, немного ломкий, исходящий из души трусоватой, мечтательной, искренней, голос и мальчика, и взрослого человека, по волшебству воспоминания вернувшегося к себе давнему. Хорошо, что Александра Живова создала голос-шедевр, достойный существа ручной работы: кажется, это он и движется, он и взлетает порывисто, застенчиво, нежно, смеясь и негодуя, целомудренно прикасается по-девичьи и по-женски кокетничает, и всё естественно, как течёт, только родившись, свежий ручей. Образ Серафимы художник считает неудавшимся, но облик Татьяны Друбич и голос Евгении Крюковой неожиданно делают «роковую женщину» интереснее, чем, может, положено; голос-самообман, голос-маска, за которой неутолённость и боль, вносит ощущение дисгармонии, порождает парение в декорациях, и потеря неизбежна: шаг настоящей любви, в любую сторону, для мальчика в шестнадцать лет немыслим. Впереди жизнь и любовь; но дорогую сердцу девочку и мир, облагороженный и осиянный ею, выросший герой сможет, как и мы, увидеть только в бликах красок, только отгороженную стеклом: почти чётко, но не соберёшь и не дотронешься. <i>To lehmr, постфактум, но с великой благодарностью.</i>

Художники-мультипликаторы имеют дело с волшебством. Им сложно. Даже сейчас, особенно сейчас, когда машины в помощь. Можно всё: создавать миры и расы, оживлять ноты и атомы душевных состояний. И делают всё, до пестроты в глазах, до головокружения. Нет, здесь «консервативная», неторопливая, ручная работа. Технология чужая – канадская художница придумала это, маслом по стеклу, душа – своя. Одно стекло, как одна жизнь – вихрем проходят картины, и перед угасающим взором предстанет единственная, последняя, незабвенная до Страшного Суда. Похоже, образы Ивана Шмелёва (фильм по его роману «История любовная») и трудно было бы сделать видимыми другим образом: ничего не осталось. Может быть, и голоса изменились; но точно нет теперь таких мест и людей, кому и где сыграть, чтобы не чувствовалась хотя бы ничтожная капля обмана? Да, воистину ощущение такое, что раньше и небо было синее, и трава зеленее, и сахар слаще. Где встретить теперь мальчику в самом начале взрослой жизни такую благоуханную женщину, ребенка по возрасту, птицу по простоте, ангела по мудрости? Где увидеть такую сочную, рассветно-солнечную нежность красок, такой легкий воздух, скользящий по стенам неторопливого города, где любой шум не заглушит звона колоколов? Слово писателя, ручей от моря голосов патриархального купеческого и мастерового мирка, слово, согретое искренней верой, чуткое, яркое слово сверхзрячей, впечатлительной и умной души воплощается совершенно точно и в краске, и в звуке. Масло, создающее на любой основе мягкую сочность, а уж если основа – стекло, то картина полнится хрустальным сиянием… где кончается слово, где начинается образ художника – уже не заметно. Кончиками тёплых пальцев, превращающих живописное масло в тающее, создается этот плеск, эта игра штрихов и цветных зайчиков по воде стекла, и картинка складывается будто и впрямь из – парадокс – мягких осколков воспоминаний. Воспоминание всегда сродни сну, его ряби и ускользанию деталей; а здесь оно – о шестнадцати, где всё весенне, где возникает вдруг из ниоткуда прелестное лицо, настолько чужое, что от жажды обладания томится сердце, и вдруг, обрывая несвершаемое, шаги, явь, лицо родное, сияющее, как лампадка, светом из-под стекла; и точнеют черты, возвращая и тёплый взгляд, и мягкие губы, застенчиво выдыхающие своё счастье: «Мне?» К тому моменту, как пальцы доколдуют, оставив перед глазами последнее сочетание лоскутков света и воздуха, забудешь о живописи, вживясь в мир чужой памяти. Грех равен смерти, но воспоминание – о любви, которая спасает, о первой женщине в самом святом смысле слова, той, что определяет весь путь мужчины, весь его склад, все его дальнейшие выборы. Чьё лицо у любви? И где она – в подсмотренных простодушных заигрываниях, на страницах романтических книг, или?.. Это не сказка, и не сказка – этот мир, чудесен он лишь для чистых душ, но грязь и ханжество, родные противоположности, повсюду, между живым инстинктом и пошлостью грань тонка. Грозовой тучей находит скользкий разговорчик друга, в доме пастуха душно и липко, за забором в потустороннем демоническом мире не то царит, не то мучается несчастная Серафима. Многое произойдёт, прежде чем увидится, что практически всякое таинственное обаяние – лабиринт, в конце которого вещь до смешного и горького простая: душевная или физическая травма. Уродство, замыкающее порочный круг, порождающее фантомы любви и фантомы счастья. Так часто наши первые возвышенные стихи впоследствии отдают фальшью, но и печалью тоже. Как зримо воплощается блуд, выливаясь в кошмар, чуть не пожравший такую многообещающую жизнь! Ни капли пошлой назидательности, но правда настолько наглядная, что не видеть её невозможно, больше того – становится стыдно собственной нечистоты, жаль собственной юности… Хорошо, что мальчика озвучивает не женщина. Голос – именно голос подростка, изо всех сил сдержанный, немного ломкий, исходящий из души трусоватой, мечтательной, искренней, голос и мальчика, и взрослого человека, по волшебству воспоминания вернувшегося к себе давнему. Хорошо, что Александра Живова создала голос-шедевр, достойный существа ручной работы: кажется, это он и движется, он и взлетает порывисто, застенчиво, нежно, смеясь и негодуя, целомудренно прикасается по-девичьи и по-женски кокетничает, и всё естественно, как течёт, только родившись, свежий ручей. Образ Серафимы художник считает неудавшимся, но облик Татьяны Друбич и голос Евгении Крюковой неожиданно делают «роковую женщину» интереснее, чем, может, положено; голос-самообман, голос-маска, за которой неутолённость и боль, вносит ощущение дисгармонии, порождает парение в декорациях, и потеря неизбежна: шаг настоящей любви, в любую сторону, для мальчика в шестнадцать лет немыслим. Впереди жизнь и любовь; но дорогую сердцу девочку и мир, облагороженный и осиянный ею, выросший герой сможет, как и мы, увидеть только в бликах красок, только отгороженную стеклом: почти чётко, но не соберёшь и не дотронешься.

Парадоксальность творчества Петрова – в том, что он с годами возвращается к темам своих прошлых мультфильмов, двигаясь как бы по спирали, обогащая свое видение человека все новыми наблюдениями и открытиями. Между «Коровой» и «Стариком и море» есть, как мы видели, глубинная связь, также неразрывно сцеплены «Русалка» и «Моя любовь», а «Сон смешного человека» служит своего рода соединительным звеном между этими двумя парами. «Моя любовь» – самый детализированный, наиболее драматургически безупречный фильм Петрова, его очевидное родство с «Русалкой» проявляется, прежде всего, в теме соотношения мечты и реальности, в иллюстрации древней святоотеческой идеи (непопулярной в наше время торжествующего иллюзионизма) о том, что мечта – это ворота греха. Не случайно, что Михалков, развивая схожую тему в практически идентичном Петрову (насколько это возможно средствами кино) художественном обрамлении своей картины «Солнечный удар», напрямую обращается к одному из образов «Моей любви». Вполне возможно, что уже работа над сценарием «Сибирского цирюльника» была вдохновлена именно «Историей любовной» Шмелева (экранизацией которой и является «Моя любовь»): ведь Михалков рассказал нам в этом фильме о соблазнении американской русского офицера, который, подобно герою Шмелева, не замечает самоотверженной любви простой горничной, гоняясь за мечтательными химерами. Единство русской художественной системы и незыблемость ее этических координат теснейшим образом связаны, становясь контекстом многих отечественных книг, фильмов и живописных полотен. Духовность русской культуры не выдумана славянофилами, это очевидная реальность для всех, кто имеет с ней хотя бы поверхностное знакомство. Вместе с тем не правы те, кто заявляет о ее ригористичности и морализаторстве, – для этого она слишком глубоко погружена в анализ человеческих недостатков, слишком горячо влюблена в истину, слишком сильно сострадает человеку. Чего-чего, а духа осуждения в русской культурной традиции точно нет, по крайней мере, у тех художников, кто не отпал от нее, подобно Толстому, перечеркнув высокомерным учительством свой талант. «Моя любовь» демонстрирует все богатство антропологических взглядов Петрова, выводит своего рода этическую максиму его творчества, показывая три разных понимания любви. Одно из них – скотское, примитивное, ведущее человека к греху и укорененное в его невежестве и добровольном отказе от богоподобия. Некоторые персонажи «Моей любви», вполне в духе Шванкмайера, воспринимают себя как бездуховные тела, живущие лишь утолением своих гипертрофированных потребностей. Внезапная смерть или преступление – закономерный итог такой жизни. Главного героя он пугает и отталкивает, что говорит о том, что грех в своем откровенно зверском виде привлекает лишь совсем испорченные натуры. Однако, герой легко уловляется мечтой, которая подобно русалке, подводит его к греху с той же неумолимостью, что и открытое бесстыдство, - поборов искушение злом без маски, не факт, что ты преодолеешь его под личиной мнимой возвышенности. Петров, как и Шмелев, не скрывает иронии мудрого, повидавшего жизнь человека над подростковой мечтательностью героя: неопытные люди, пусть и восторженные, пусть и искренне жаждущие добра, легко становятся добычей греха, легко растлеваются. Святые отцы знали, как трудно воспитать в юноше опытность, научить его не прельщаться сомнительными эмоциональными переживаниями. Святитель Феофан Затворник предупреждал: «Река жизни нашей пересекается волнистой полосой юности. Это время вскипания телесно-духовной жизни. Тихо живет дитя и отрок, мало быстрых порывов у мужа, почтенные седины склоняются к покою; одна юность кипит жизнью. Надобно иметь очень твердую опору, чтобы устоять в это время от напора волн... Что сказать о том, кто не только не любил христианской жизни и истины, но даже никогда и не слыхал о них? Он – дом без ограды, преданный разграблению или сухой хворост, преданный горению в огне». Уродство греха обнаруживает себя не сразу, обычно только после того, как человек уже пал, когда то, что казалось ему сладостью, оказывается ядовитой горечью. В этом смысле герою «Моей любви» повезло: уродство, сбросившее маску очаровательности, отрезвило его, то, что он мнил любовью, оказалось ее противоположностью. Понять, каков человек, можно лишь в соотнесении с тем, как он любит, на какое чувство способен. Все самое лучшее нуждается в уходе и постепенном ухаживании. Бог воспитывает в нас благие чувства, порой путем суровых испытаний ускоряет их рост, что приносит удивительные для всех плоды. Кто бы мог подумать, что простая в своей сути девушка Паша, героиня «Моей любви», способна на столь самоотверженный шаг, делом подтвердив свое чувство, пойдя по пути полного самоотречения?! Но именно это настоящая любовь, не та, которая в мечтах летает, и не та, которая зарывается в похоть, как свинья в грязную землю, а та, которая конкретным реальным самоотвержением доказывает свою истинность и бескорыстность.

Одним ранним утром юноша перестал видеть мир прежним. Знакомый вид из окна на весеннюю Москву, традиционный завтрак в кругу семьи, улыбчивое лицо горничной Паши – он наблюдал это изо дня в день, но настал момент, когда юный гимназист ощутил странную тяжесть в груди. Хрупкое сердце кто-то невидимый и сильный сжал могучей рукой, а как отпустил, то забилось оно неимоверно быстро. Антон, Тонечка, как ласково его называли домашние, почувствовал, что попал в плен самой прекрасной дамы на свете. Ее имя любовь, и теперь лишь ее голос звучит в ушах юноши, управляет мыслями, ведет за руку по аллее грез, усыпанной подснежниками. Умный мальчик, он понимал, что бедная крестьянская девушка ему совсем не пара, но о предрассудках чистая душа и ведать не ведала. Прочь сомнения, если Тонечка был готов достать сердце и положить его в ладонь Паши, точно понимая, что она сбережет такой ценный дар. Но влюбчивый парень не знал, какой непредсказуемой бывает судьба, и что она подкинет ему ошеломляющий источник вдохновения. Красивая, загадочная Серафима, соседка в небесно-голубом пенсне пробуждает в нем пламенного поэта и заставляет метаться меж двумя цветками в тяжелом выборе – чьим же запахом насладиться. Устами Антона мультипликационная весна названа первой, ибо остальные слились и сомкнулись с детством, а для творца она была очередной. Три года упорного труда вдохнули полную мелодраматического надрыва жизнь в стеклянные полотна, а Александр Петров смог перевести дух. Все высоты покорила его уникальная живопись, он реализовал свой талант до мельчайших гранул, но оставался сюжет, которому выпала роль венчать выдающуюся карьеру. Взяв за основу повесть Ивана Шмелева «История любовная», художник столкнулся с серьезными сложностями – сколько бы ни было мастерства в руках, а ураган первого большого чувства восхищает своей непокорностью. Подчинить любовь не смог бы ни сам гимназист, ни одна из двух его возлюбленных, ни сам создатель. Петров и не стал своему герою строгим хозяином, он просто следовал книге и писал жизнь, какой она стала для одухотворенного юноши. Художнику требовалось передать разницу восприятия двух девушек, которая так сильна, что рвет юное сердце пополам. Милая, добрая, но безродная Паша почти не имеет шансов в сравнении с аристократичной Серафимой, чей изящный силуэт окутан теплым флером манящего порока. К счастью, мальчик не понимает кто те люди, что бывают в доме небесноокой дамы, однажды он просто услышал ее голос и утонул в омуте вожделения. Романтический выбор, который предлагает зрителю Петров, столь же мифичен, как образы, на которые вдохновляет Антона несравненная Серафима. Но вот ведь парадокс: в обществе Паши юноше так спокойно, так хорошо и уютно, а как касается рука ее волос, так сердце хоть на время замедляется. Нет никакого выбора – вот же она судьба крестьянская. Не иди за мечтой, парень, бери свое счастье, храни его! Тонечка окутан негой наслаждения, но, увы, не Паша его дарит, она только поддерживает градус чувств на высокой отметке. Простая горничная лишь земля, а ему нужно небо, он хочет воспарить в него к своей богине, чьи глаза он зовет незабудковыми. Влюбленный человек просто обязан идеализировать, да и в шестнадцать лет совсем не просто понять, какой жестокой бывает судьба, и на какие вещи может толкнуть даже самую милую женщину. Таинственная муза совершенно напрасно подарила ему обжигающий поцелуй через дыру в заборе. Так нечестно, так неправильно, но ведь и ей хочется счастья! Совсем неважно, что ей уже двадцать пять, и она многое повидала. Серафима принимает любовь, и осуждать ее никто не вправе. На все божья воля, и эту мысль вкладывает художник в свою картину. Знания, открытия однажды гармонично дополнят голос сердца, растворится в весенней дымке выбор, и станет Антон не юношей, но мужчиной. Известному воспевателю кончающегося детства Сергею Соловьеву потребовалось сто дней, чтобы сделать своего героя взрослым. Александр Петров управился скорее – его фильм проносится стрижом, оставляя глубокий след в душе. Нет смысла лишний раз подчеркивать гармоничный подбор музыки, озвучки и образцовый монтаж – «Моя любовь» лишена изъянов, и наполняет символизмом каждый кадр полотна. Невозможно остаться равнодушным к жаркому голосу Евгении Крюковой, сопровождающему страстные прикосновения ее Серафимы к мальчишеским губам. Нельзя пройти мимо лирических монологов Александра Олешко, чей приятный тембр идеально подошел пылкому влюбленному. Даже эпизодическое участие Сергея Гармаша в озвучке грубого кучера режиссер сумел преобразовать в дополнительные штрихи очарования своей картины. Купеческая Москва, материализовавшаяся на стеклянной подложке, прекраснее настоящей тех же времен, ведь она тоньше, поэтичнее, увлекательнее. Петров не стал слово в слово цитировать Ивана Шмелева, потому как фильм рисковал стать слишком интимным. Нет, оскароносный художник внес любовной пыльцы ровно столько, чтобы хватило каждому уголку стеклянного шедевра. Выдающееся счастье видеть пик чьей-то карьеры, и еще большее счастье, когда она завершается на такой ноте. Виртуоз масляного искусства больше не создает стеклянных творений, уйдя в иные сферы искусства, но пять картин Александра Петрова стоят отдельной галереи, названной его именем. В одной лишь «Моей любви» хранятся ключи к непостижимой русской душе. Этот необыкновенный мультфильм нужно смотреть, пересматривать и испытывать удовольствие познания. Поэзия чистого искусства не утяжелит мозг, зато подарит радость сердцу. Это чувство стоило не трех лет упорной работы, а всей карьеры. И пока в нашей стране творят такие люди, как Александр Петров, можно быть спокойными за судьбу отечественного искусства. Оно будет жить, и оно будет восхищать. Потому что наше. Потому что родное. Гениальное. <i><b>Для моей прекрасной Элары</b></i>

<i>Пусть этот сон мне жизнь сменила тревогой шумной пестроты; но память верно сохранила и образ тихой красоты, и сад, и вечер, и свиданье, и негу смутную в крови, и сердца жар, и замиранье – всю эту музыку любви… Николай Огарёв</i> О любви можно говорить бесчисленным количеством способов. Кто-то купит о ней шубу или посадит на клумбе ирисы. Кто-то выплеснет чувства мелом на асфальт под окнами высотки в духе плакатного минимализма, зато с медийным размахом. Кто-то набьёт на предплечье заветное имя и пухлого амурчика-компаньона. Кому-то по силам даже «обмакнуть перо в радугу и стряхнуть пыль с крыльев бабочки». А кто-то погрузит свои пальцы в масляные краски напополам с импортной смазкой для велосипедных цепей («Когда б вы знали, из какого сора…») и нарисует ими на стекле ни на что не похожую сказку-быль. Последний «кто-то» – это Александр Константинович Петров. Благодаря ему «История любовная» Ивана Шмелёва внезапно превратилась из объёмной прозы в динамичные картины и заняла 26 минут экранного времени, ничуть не потеряв в содержании. Гимназист Антон, или по-домашнему ласково Тонечка, переживает свою 16-ую весну. И весна-то вроде обычная, ан нет: совсем иная. Она, как озорная Огневушка-поскакушка, умышленно даст отроку возможность рассмотреть себя в подробностях: покажет голубые и золотые лужи под тёплым солнцем; разбросает будоражащие естество кофточки «жерсей» по улицам Москвы; зазвенит в птичьих трелях, звуках шарманки и словах романсов; а главное – наполнит воздух пьянящим предчувствием любви. «Я впервые почувствовал – вот весна, и куда-то она зовёт, и в ней чудесное для меня, и я – живу…» «Люби!» – поют шуршащие берёзы, когда на них серёжки расцвели. «Люби!» - поёт сирень в цветной пыли. «Люби! Люби!» - поют, пылая, розы… (Константин Бальмонт) Неискушённое воображение Тонечки недавно поразил образ лучезарной тургеневской Зинаиды из «Первой любви». Теперь любая женщина – это её подобие, некая богиня, идеальное и таинственное существо. Потому не конкурируют друг с другом, а одинаково притягательны для него совершенно противоположные архетипы любви, представленные в горничной Паше и роковой соседке Серафиме. Ему ещё предстоит познать радость и боль первого чувства, научиться отделять ангелов от демонов. Воссозданный из романа мир Антона приземлён и воздушен одновременно. В этом, наверное, и заключается магия настоящего искусства. На уровне интуиции создатели мультфильма следуют за своим героем и проецируют его переживания на экран. Парадоксальность, образность творчества Петрова давно стали визитной карточкой художника-аниматора наряду с его «пальцевой живописью». Во «Сне смешного человека» новорождённый символично перемещался от матери на мужскую ладонь, а борьба тёмных инстинктов с благими намерениями в людях уподобляла их шахматным фигурам на чёрно-белой доске жизни. В «Моей любви» удивляться придётся не меньше. Стоит мальчику сделать шаг навстречу неизведанному – душевный экстрим порождает смерч фантазий. Вот главный герой пишет любовное стихотворение коварной бель-фам, а зритель, словно в кабине сверхзвукового самолёта, проносится по цепочке из его видений: бюст Пушкина, лавровый венок на голове, лира в руках, вихрь из страниц, крылья, качели, сказочный замок, корабль, штормящее море… Экстаз от поцелуя способен вознести на небеса или затянуть в глубокий омут. Вырвавшийся на свободу чёрный бык и порочная Манька в пастуховом доме олицетворяют собой искушение, страсть, желание, похоть, вожделение, телесное начало. Пожаром красный цвет врывается в пастельные тона, огромный чёрно-зелёный змий окольцовывает город. Охвачен смятением и страхом и сам Тонечка. Между тем в реальном окружении всё находится на привычных местах: подснежники – в стакане, самовар – на столе, рыжий кот – у печки, мотылёк – возле лампы… Текучесть рисунка перекликается с изменчивостью подростковых увлечений. Быстрая смена мазков раздражает, но и восхищает. Восхищает, поскольку каждый кадр – практически полотно импрессионистов. Раздражает, потому что, промелькнув, исчезает и сменяется новыми из двадцати четырёх за секунду, такими же выразительными. Полная луна призывает выйти вместе с Антоном и Серафимой в ночной сад, натурально гудит ветер в кронах деревьев, и «кого-то нет, кого-то жаль», как в пропетой жалобным девчачьим голосом песне… Почти три года работы, около 35 тысяч картин на матовом стекле, подсвеченном снизу, и кропотливейшая техника подарили нам очередной шедевр от одного из самых титулованных российских аниматоров. Александр Петров - единственный на сегодня академик-мультипликатор, обладатель ордена Преподобного Сергия Радонежского III степени и «Оскара» - скромно живёт и работает в Ярославле. Где родился, там и пригодился. В перерывах между иллюстрированием стеклянных «книг» оживляет героев и книг бумажных, учит молодёжь. Он не скрывает: его фильмы – для тех, кому больше четырнадцати, а никак не для малышей. Щемящие и лиричные, они пробуждают сострадание, очищают и «оставляют светлое открытое окно». Заглянув в то, что в японском прокате получило название «Весна пробуждается», увидишь не начертанное горящими строками, а нарисованное послание: Страшись безлюбья. И беги угрозы бесстрастия. Твой полдень вмиг – вдали. Твою зарю теченья зорь сожгли. Люби любовь. Люби огонь и грёзы… (Константин Бальмонт) И, вспомнив себя в 15 лет и свою первую любовь, с грустью поймёшь: не покупая шуб ради неё, не воруя красок у радуги, ты отдал ей самое ценное из того, что тогда у тебя было. Душу.

Художники-мультипликаторы имеют дело с волшебством. Им сложно. Даже сейчас, особенно сейчас, когда машины в помощь. Можно всё: создавать миры и расы, оживлять ноты и атомы душевных состояний. И делают всё, до пестроты в глазах, до головокружения. Нет, здесь «консервативная», неторопливая, ручная работа. Технология чужая – канадская художница придумала это, маслом по стеклу, душа – своя. Одно стекло, как одна жизнь – вихрем проходят картины, и перед угасающим взором предстанет единственная, последняя, незабвенная до Страшного Суда. Похоже, образы Ивана Шмелёва (фильм по его роману «История любовная») и трудно было бы сделать видимыми другим образом: ничего не осталось. Может быть, и голоса изменились; но точно нет теперь таких мест и людей, кому и где сыграть, чтобы не чувствовалась хотя бы ничтожная капля обмана? Да, воистину ощущение такое, что раньше и небо было синее, и трава зеленее, и сахар слаще. Где встретить теперь мальчику в самом начале взрослой жизни такую благоуханную женщину, ребенка по возрасту, птицу по простоте, ангела по мудрости? Где увидеть такую сочную, рассветно-солнечную нежность красок, такой легкий воздух, скользящий по стенам неторопливого города, где любой шум не заглушит звона колоколов? Слово писателя, ручей от моря голосов патриархального купеческого и мастерового мирка, слово, согретое искренней верой, чуткое, яркое слово сверхзрячей, впечатлительной и умной души воплощается совершенно точно и в краске, и в звуке. Масло, создающее на любой основе мягкую сочность, а уж если основа – стекло, то картина полнится хрустальным сиянием… где кончается слово, где начинается образ художника – уже не заметно. Кончиками тёплых пальцев, превращающих живописное масло в тающее, создается этот плеск, эта игра штрихов и цветных зайчиков по воде стекла, и картинка складывается будто и впрямь из – парадокс – мягких осколков воспоминаний. Воспоминание всегда сродни сну, его ряби и ускользанию деталей; а здесь оно – о шестнадцати, где всё весенне, где возникает вдруг из ниоткуда прелестное лицо, настолько чужое, что от жажды обладания томится сердце, и вдруг, обрывая несвершаемое, шаги, явь, лицо родное, сияющее, как лампадка, светом из-под стекла; и точнеют черты, возвращая и тёплый взгляд, и мягкие губы, застенчиво выдыхающие своё счастье: «Мне?» К тому моменту, как пальцы доколдуют, оставив перед глазами последнее сочетание лоскутков света и воздуха, забудешь о живописи, вживясь в мир чужой памяти. Грех равен смерти, но воспоминание – о любви, которая спасает, о первой женщине в самом святом смысле слова, той, что определяет весь путь мужчины, весь его склад, все его дальнейшие выборы. Чьё лицо у любви? И где она – в подсмотренных простодушных заигрываниях, на страницах романтических книг, или?.. Это не сказка, и не сказка – этот мир, чудесен он лишь для чистых душ, но грязь и ханжество, родные противоположности, повсюду, между живым инстинктом и пошлостью грань тонка. Грозовой тучей находит пошлый разговорчик друга, в доме пастуха душно и липко, за забором в потустороннем демоническом мире не то царит, не то мучается несчастная Серафима. Многое произойдёт, прежде чем увидится, что практически всякое таинственное обаяние – лабиринт, в конце которого вещь до смешного и горького простая: душевная или физическая травма. Уродство, замыкающее порочный круг, порождающее фантомы любви и фантомы счастья. Так часто наши первые возвышенные стихи впоследствии отдают фальшью, но и печалью тоже. Как зримо воплощается блуд, выливаясь в кошмар, чуть не пожравший такую многообещающую жизнь! Ни капли пошлой назидательности, но правда настолько наглядная, что не видеть её невозможно, больше того – становится стыдно собственной нечистоты, жаль собственной юности… Хорошо, что мальчика озвучивает не женщина. Голос – именно голос подростка, изо всех сил сдержанный, немного ломкий, исходящий из души трусоватой, мечтательной, искренней, голос и мальчика, и взрослого человека, по волшебству воспоминания вернувшегося к себе давнему. Хорошо, что Александра Живова создала голос-шедевр, достойный существа ручной работы: кажется, это он и движется, он и взлетает порывисто, застенчиво, нежно, смеясь и негодуя, целомудренно прикасается по-девичьи и по-женски кокетничает, и всё естественно, как течёт, только родившись, свежий ручей. Образ Серафимы художник считает неудавшимся, но облик Татьяны Друбич и голос Евгении Крюковой неожиданно делают «роковую женщину» интереснее, чем, может, положено; голос-самообман, голос-маска, за которой неутолённость и боль, вносит ощущение дисгармонии, порождает парение в декорациях, и потеря неизбежна: шаг настоящей любви, в любую сторону, для мальчика в шестнадцать лет немыслим. Впереди жизнь и любовь; но дорогую сердцу девочку и мир, облагороженный и осиянный ею, выросший герой сможет, как и мы, увидеть только в бликах красок, только отгороженную стеклом: почти чётко, но не соберёшь и не дотронешься. 10 из 10

Мультфильм, как и все творения Петрова, так красив, что его оценит большое количество любителей искусства и настолько 'безобиден' и понятен при всей своей изобразительной сложности, что его с интересом может посмотреть даже ребенок. Все в «Моей любви» все вроде осмысленно и сделано с душой. Надо бы давать предельно высокие оценки, но лично я не могу этого сделать по следующим причинам. .. 1) Хоть она и хороша, изобразительная манера Александра Петрова одинакова во всех его фильмах. Кто-то скажет, что это никакой не минус -- у мастера свой творческий почерк, а так, поди, разбери, что тут: почерк или эксплуатация нескольких внезапно открытых художественных приемов. При том, что 'эксплуатировать' такой прием, как живопись краской по стеклу, когда все расползается, наверное, необычайно трудно. 2) Я никак не могу дать оценку собственно затее Петрова оживить живопись (художник использует масло и похожие материалы, работает в стиле живописного реализма). Казалось бы, в западных и отечественных анимационных фильмах то и дело встречаются живописные элементы (в основном фоны), которые давно живут в мультипликации и не вызывают вопросов. Но в мультфильмах Петрова живописность вызывает у меня много сомнений. Именно из-за претензий на оживший холст. Холст не нужно оживлять -- он самодостаточен, рассказывает все одной застывшей сценой. А тут картинка движется и при этом хочет оставаться живописью. С другой стороны, Юрий Норштейн (еще один гениальный любитель обо всем говорить на своем изобразительном языке) в одном из своих мультфильмов оживил иконы. Можно ли упрекнуть его в непонимании сути иконописи и того, что уместно или не уместно в мультипликации? Не без успеха мультипликаторы оживляют гравюры, персонажей народной росписи и так далее. И голова пухнет от размышлений о первичности вторичности разных художественных техник, устройстве, характере и особенностях мультипликации и прочих не до конца понятных вещах. Чем принципиально отличается труд Петрова от творческих решений Норштейна? Видимо тем, что Норштейн в одном из своих мультфильмов просто <b>подражает</b> выбранной изобразительной технике, а автор 'Моей любви' ее буквально воспроизводит. Оживляет живопись, которая не нуждается в этом. Просто на минуту представьте, что подумали бы про креатившика, написавшего маслом комикс (это мог бы быть еще один пример рассказа живописью «в движении»). С 95% вероятностью вы решили бы, что за поиском решения он забыл о связи техники с назначением художественного произведения и ударился в лютый 'постмодерн'. Или, лучше сказать, создал еще один образчик художественного кича. Что-то похожее и здесь. Это безумно красиво, это интеллектуально (мы не только смотрим мультфильм, но и наслаждаемся картинами, хотя и то и другое устроено так, чтоб смотрели немного по-разному), это лирично и грамотно рассчитано на широкую (и далеко не глупую) аудиторию. Это, безусловно, ново. Но это кич, пусть и далекий от гипсовых ваз под бронзу и раскрашенных статуй (где и графика и скульптура существует одновременно, вопреки тому, что это разные виды искусства с разным художественным назначением, подходом к созданию и восприятию. Ничего не напоминает?). Больше всего в этой истории меня расстраивает, что, вопреки обнаруженному мной в творчестве Александра Петрова конфликту, я не хочу записывать его в какие-то экспериментаторы кич/кемпмейкеры -- он кажется консервативным, но уже после моего первого знакомства с работами автора, мой внутренний антивирус обнаружил в его творчестве эстетическую угрозу. Все, что я написал выше про изобразительную составляющую, считаю справедливым для всего творчества художника. У него меняются только хорошие сюжеты … Пара слов о сюжете и героях. Моя любовь – это сентиментализм в краске. Трепетные крестьянки, которые, как по Карамзину, тоже любить умеют. Не испорченные жизнью юноши, узнавшие свет, а потому порочные дамы. Все это на фоне деревенских просторов в России, которую мы потеряли. Лично мне очень понравились два главных женских персонажа: простая, но неглупая Паша и испорченная 25летняя обладательница круглых очков. Девчачья чувствительность главного героя раздражает. Женщина как идеальное существо … от этого сахара из противоречия хочется цинично браниться или включить что-нибудь из раннего репертуара Cannibal Corpse. Отдельный минус -- звуковое сопровождение. Резкие голоса и музыка искусственно сочетаются с такой сдержанной и размытой картинкой. Вот такие сложные мысли. Я искренне надеюсь, что где-то напортачил, делая все эти мыслепостроения, потому что в целом мне творчество Петрова вполне импонирует. Александр Петров – гений и, возможно, самый яркий мультипликатор в России на сегодняшний день (остальные либо умерли, либо на время ушли из творчества). Смотреть однозначно стоит, особенно если по каким-то причинам вы с творчеством Петрова не знакомы. Пожалуй, и все. Продолжу быть критиком (или критиканом). За виды старой России поставил бы все 9 баллов, за сюжет и персонажей, пожалуй, что-то в районе 7 (ну не нравится мне этот ранимый слюнтяй!), за звуковое сопровождение – только 4 балла. Что ставить за неподражаемую манеру Петрова я не знаю … Ожившая живопись -- это хорошо или плохо? Усредняя на глаз, мог бы оценить на 5, но это же Петров! 7 из 10

В 16 лет все склонны к всеполагающей любви. И за этой любовью порой не видно других горизонтов. Только любовь… Та которая обездвиживает мышление, та которая жжет в груди и где-то в животе. Это возраст такой. Потом мы тоже влюбляемся, но уже не так, потому, что в зрелом возрасте мы все оцениваем, переоцениваем, обдумываем. Тогда в 16 мы не думаем, мы любим без огляки. Разная бывает любовь… Можно ли любить двоих одновременно, тоже вопрос? Признаюсь, такой опыт у меня был, но только я бы никогда не рисковала одной любовью ради другой. Все мы знаем, что это за «разные любови». Одна та что всей душой, а другая мы сами знаем где, где-то пониже… Так вот ту, что пониже нужно прятать подальше, потому что она сгорает быстро и навсегда, она не восстает из мертвых в отличие от той первой любви. Только в 16 мы не знаем, что и куда прятать. Звучит, в принципе, пафосно аля «плотским желаниям не поддавться», но с другой стороны так оно и есть… Да, человек так устроен, как и все живое. Но вот тут и разница – в отличие от животного человек может сказать «стоп». В картине «Моя любовь» на распутьи плоти и души герой потерял и то и другое. Плоть оказалась не такой уж превлекательной. Страшно влюбленный Антон разочаровался в Серафиме, когда увидел, что она вовсе не идеальна внешне, не богиня. Только проблема еще и в том, что внешний порок Серафимы не самый страшный. Падшая женщина, одним словом. Утром грехи замаливает, а ночью их совершает. И невинная, такая милая и добрая Паша тоже уходит из жизни Антона, но останется в его сердце светлым воспоминанием. Ну вот, пожалуй, и все. Все, что остается после таких юнешеских приключений это стихи, которые потом больно перечитывать, потому что былого уже не вернуть. У меня тоже были такие стихи, но я их сожгла… Почему? Потому что больно. Волшебная, проптанная чистой рускостью сказка или история, с отличной графикой и красивым звучанием. Безусловно, смотреть всем кто любил или только планирует и даже тем, кто отрицает это чувство. 10 из 10