Казанова Феллини

Одна из самых спорных лент в фильмографии <b>Федерико Феллини</b> прямо-таки выпрашивает у зрителя если не дизлайк, то по крайней мере фейспалм. Здесь всё сделано нарочито картонно и карикатурно в традиционном для автора стиле сатирического трагифарса, и концептуально в этом фильме прекрасно всё! Сама тема суетности земных утех перед лицом неминуемой старости, оказывающейся страшнее смерти (ибо жизнь без культа наслаждения, ставшего её смыслом, представляется пострашнее небытия), как бы обязывает автора избрать для её воплощения самые абсурдные художественные средства, какие только можно себе вообразить, а исторический антураж галантного века сам по себе не предполагает умеренности в этом начинании. Удачным в этом плане стало и время создания ленты, когда критика общества потребления всё ещё была в тренде. Но главное, что следует прибавить к этому уравнению, так это само имя <b>Маэстро</b>, которое к тому времени уже гремело по всему миру, словно божественный гром. Глядя на все эти плавучие платформы, механические статуи, многоэтажные декорации-трансформеры, вычурные костюмы и пиротехнические перфомансы, страшно даже себе представить, сколько всё это могло стоить в то время!.. Но гению было позволено всё. И даже если бы <b>Феллини</b> решил передвинуть Колизей и поставить его вверх дном, на это наверняка нашли бы средства. Подобная грандиозность могла бы поистине завораживать дух, если бы не выглядела таким издевательски фаянсовым, невсамделишным и несуразным, как то же брезентовое море, по которому плывёт Казанова. Всё это намеренно показано с насмешкой, с издёвкой и в вульгарном китче, словно подчёркивая гипертрофированность тех жизненных устремлений, что ставит перед собой главный герой. Кстати, <b>Дональд Сазерленд</b> с его демонически-трагическим лицом — наверное, единственное, что смотрится в этом фильме естественно и органично (<b>Мастрояни</b> вряд ли бы справился с таким образом). Ирония в том, что <b>Феллини</b> действительно больше подходит его любимый интеллигент-плейбой <b>Мастрояни</b>, чем инфернальный образ <b>Сазерленда</b>. В этом фильме <b>Маэстро</b> будто бы решил заделаться другим маэстро — <b>Тинто Брассом</b>, который несколько лет спустя представит <i><b>настоящую</b></i> мистерию разврата и страсти в своём <b>«Калигуле»</b>. Здесь же мы видим пародийную версию <b>«Калигулы»</b>, где все откровенные сцены заменены стёбными цирковыми номерами, гротескными эротическими дивертисментами и вульгарными аллегориями в стиле <b>Алехандро Ходоровского</b>, тем самым как бы подчёркивая, что вся вседозволенность в этой ленте может принадлежать только её создателю, но не её героям. Фильм настолько лукав со зрителем, что любое его описание всегда будет получаться безумно завлекательным и может показаться перечислением несомненных достоинств картины и богатства её художественных средств, но уже с первого кадра появляется ощущение совершенно необязательного их излишества и несоразмерности с творческим замыслом. Если вы хотели знать, как выглядит максимализм в кино, то вам сюда! Но с выходом гораздо более умеренного, сказочно эфемерного, но от того не менее откровенного <b>«Города Женщин»</b> — настоящего «Казановы», каким он и должен был быть у <b>Феллини</b> в исполнении придворного <b>Мастрояни</b> — назначение <i><b>этого</b></i> <b>«Казановы Феллини»</b> стало сомнительным и ныне выглядит как очень дорогое, но не очень нужное изделие дорвавшегося до славы и бесконечных денег мажора, решившего их употребить на пощёчину общественному вкусу.

Символично, что свой второй по продолжительности после «Сладкой жизни» фильм Феллини сделал таким депрессивным и вымученным: «Казанова» получился, как кажется на первый взгляд, совершенно нефеллиниевским, как по духу, так и по форме. Даже «Сатирикон» представляет куда больше колоритных типажей, чем эта картина. По этой причине ничего удивительного нет в том, что «Оскар» получил художник по костюмам и никто больше. Костюмы, грим и прически здесь действительно гениальны, что же касается камеры Джузеппе Ротунно, то обычно мобильная и неуловимая в фильмах Феллини, здесь она статична и громоздка. Интересный музыкальный эксперимент здесь предпринял Нино Рота в эпизодах с механическим соловьем: саундтрек в этих сценах получился намеренно безжизненным и искусственным, что играет фильму на руку. Что же касается основной идеи, то она, как и в «Сатириконе», довольно незамысловата: люди с годами и эпохами не меняются и в большинстве своем остаются скотами. Что не говори, а для Феллини эта идея, если судить по другим его фильмам, глубоко чужда, однако, он хотел помимо всего прочего еще и показать в «Казанове» разрушение личности главного героя, который плоть от плоти своей эпохи, но мнит о себе незнамо что. Претензии Казановы быть ученым, поэтом и писателем, а на деле представляющем собой всего лишь секс-машину (в это смысл финального танца с куклой: он сам – кукла), для постановщика, в равной мере, как и для зрителей, смехотворны. Однако, в фильме есть и печаль, и сострадание к человеку, растратившего свою жизнь и таланты на амурные приключения. Любопытно, что сами эротические эпизоды решены как зрелищные аттракционы, лидирует среди которых, безусловно, сцена «соревнования». «Казанова» - фильм столь же простой по концепции, сколь и сложный по исполнению: два с половиной часа проносятся для зрителя почти как обычный метраж. Избыток искусственных визуальных и акустических деталей (включая полиэтиленовое море в одной из первых сцен) и делает этот фильм столь вымученным в противовес, например, органичному и естественному «Амаркорду». Снятая в 1976 году, в разгар социальной депрессии на Западе, когда казалось, что идеалы 1960-х преданы и растоптаны, лента Феллини пришлась удивительно ко двору. Это, конечно, не «Последнее танго в Париже» и не «Матушка и девка», однако, некая рефлексия о плодах сексуальной революции в «Казанове» есть. Феллини как всегда не обвиняет никого конкретно, но как и в «Сатириконе» (вспомним слова Казановы о том, что нравы римлян не изменились со времен Тримальхиона – явный оммаж «Сатирикону»), он обличает эпоху, лишившую сексуальную жизнь человека тайны, выставив его на торжище и сделав зрелищем (в этом смысле сцена состязаний Казановы с конюхом – центральная в картине). В этой ленте почти нет привлекательных женских типажей: нет Аниты, Ирис и Градиски, зато в избытке уродливых, густо загримированных уродин и старух. Не случайно апофеозом уродства и тошнотворной пошлости становится сцена группового секса с участием горбуньи. Постановщик идет в «Казанове» по пути демистификации секса и превращения его в механистическую акробатику, таким образом, в фильме нет ни единой нормальной эротической сцены, все они девиантны и гадки. «Казанова», как позднее и «Город женщин», обозначает исчерпанность сексуальной темы в творчестве Феллини: она все меньше привлекает режиссера и все более и более получает гротесковое воплощение. В фильмах мастера становится все меньше и меньше привлекательных женщин и все больше уродства, которое в пошлых и гиперболических масштабах и заставляет Казанову в итоге выбрать чисто механизированное совокупление. Кукла для него, безответная и покорная, становится символом женщины, которую он так давно искал. «Казанова» при всей своей вымученности и искусственности исполнения, по концепции – достаточно трезвый в духовном плане фильм. Он о том, что полигамия рано или поздно превращает красоту в уродство и не приносит счастья в постоянном порхании субъекта от объекта к объекту. Полигамия рано или поздно расчеловечивает, как своего субъекта, так и объекты страсти. Эта почти христианская максима парадоксальным образом возвращает нас к католической символике «Белого шейха». Так творчество Феллини совершает полный круг, вслепую ища впоследствии новые темы и сюжеты.

'Казанова Феллини' - это невероятно красивый, мечтательный и мрачный очерк славы похотливого странника, который считал своё тело кистью, а всех женщин мира своим холстом. Это 'Сатирикон', перенесённый в век 18-й. У 'Казановы Феллини' с 'Сатириконом' много общего, в том числе исследование образов сновидений и разорванных взаимосвязей, перемещение в чужие миры полупонятных знаков и таинственных угроз, пафос одиночества, старения и смертности - не говоря уже о щедром использовании цвета и визуального образа, намеренного искажения реальных действий (напрмер, хотя бы эпизод плавания по пластиковым мусорным мешкам), чтобы передать иронию над искусственностью. Роскошные наборы декораций и костюмов для щедрого украшения прихотей, визуально яркие персонажи до поры до времени надёжно скрывают данс макабр, хотя отголоски настроения из болеего раннего фильма 'Рим' (эпизод раскопок) пробиваются уже с самого начала и усиливаются по мере продвижения к финалу. Некоторые сцены начинают напоминать галлюцинации или дневной кошмар, особенно встреча с почти призрачной матерью, после которой оставшиеся минуты фильма становятся всё более удручающими. Наш герой вынужден продвигаться в дикие и неблагополучные дворы Северной Европы, старея в процессе, и вместе с этим атмосфера фильма становится всё более серой, снежной и холодной. Постепенно Казанова становится человеком, над которым насмехаются, которого высмеивают и не уважают. Несмотря на его многочисленные любовные встречи и случайные романтические отношения, к старости он остаётся совершенно одиноким, владея только своими фантазиями. В частности, фантазией об анатомически правильной кукле в натуральную величину. Связь между жестокой, нелюбящей матерью Казановы и механической куклой Розальбой очевидна. Урок сей концептуальной жемчужины Феллини таков: будь осторожней в своих желаниях.

Радостный, разношёрстный, яркий, пошловатый, фэнтезийный фильм Федерико Феллини… Кто и как к нему только не относился. С одной стороны – это же мастер, да с такими яркими сценами и образами. С другой – порнуха этот ваш мир маэстро, да совокупление. «Стори делла миа вита» легендарного итальянского пройдохи Джакомо Казановы была взята за основу, но трансформирована как на душу ляжет. Согласно интерпретируемым воспоминаниям, режиссёр с нелюбовью отнёсся к самим мемуарам, однако впоследствии пожалел своего героя, в результате чего получился тот самый известный эпизод с механической куклой. Позже Феллини уверял, что фильм-то хорош, и даже один из лучших, если не самый, в его творческой биографии, но переубедить критиков и зрителей не очень-то и смог. Дональд Сазерленд в роли итальянского ловеласа (что только украсило его карьеру) бродит по древней Италии, уродски-цирковой, вычурной, чрезмерно пафосной в своём отвращении и красках, прыгая из одной койки в другую. Канва бессюжетна, не имеет фактического начала, и сходится уже к упомянутому художественному финалу, хоть как-то заглянувшему в характер своего персонажа. События случайны, любовницы меняются как перчатки, неизменным остаётся только изображения секса – механического и заштампованного. За спинами однообразных героинь, открытых или скрытых нифмоманок, меняются антуражи и локации, каждая из которых проходит через границы фантазии итальянского режиссёра. Всё буквально напоминает книжку-раскраску со страницами-трафаретами, в которой нужно максимально постараться в креативности и изображать рисунок раз от раза максимально вариативно. Формально – это поиск идеала со стороны героя, но это только формально – чего ищет персонаж Феллини, он вряд ли самостоятельно догадывается. И уж точно это не любовь, хотя находит он именно её. Место в обществе, более презентабельную работу, вместо ублажения всех подряд, ублажение конкретного и в одном ложе. Может лишь это. Лица меняются, как в бесконечном карнавале, и найти одно, очерченное, не представляется возможным. Одно только ощущение карнавала и возбуждает. Возможно даже режиссёра. С упоением снятые праздники, пиры, балы и прочая мозаичная тусовка. Безликая, полумёртвая (полная и тотальная замелованность), похожая на старинную российскую телепрограмму «Куклы», если бы она снималась в наше время. Мерзкий, средневековый бурлеск, который внезапно становится кинематографичным и держит в напряжении – что же из этого лабиринта ты увидишь следующим? 15.5.2019

Тот, чье имя и понятие о кино - это одно и то же, назвал свой фильм Казанова Феллини. Чтобы не путали. Я к сожалению не прочла первоисточник, показался скучным, а вот житейское, наслышанное представление о Казанове у меня какое-то было, и оно заставило насторожиться, подобраться с первых же кадров фильма. Помните, соблазнение жаждущей этого монахини в зале с жестяной рыбой на стене? Казанова обращается к соглядатаю открытым текстом - возьмите меня и мои таланты. А он, как видится, и историк, и философ, и мыслитель, и еще какие-то неожиданные отрасли знания освоил… Но это не нужно, от него - только любовная работа. Все его другие предложения не рассматриваются. После фильма долго не могла уснуть – соображала, а в какой же любви Казанова был счастлив сам? Так, чтобы все забыть и духовно и физически слиться… После монахини он расшевеливает девушку, которая ни разу не улыбнулась, так сказать, «возвращает розы на потухшее личико». Далее в высшем обществе его использует дама лет под сто, чтобы родить мальчика и в этом образе закрепиться, по ее мнению, уже навсегда.. Наконец, на его пути появляется что-то, вызывающее отблеск подлинной нежности на лице - Дональд Сазерленд это очень хорошо передает. Кстати, у меня, на основе слышанного, создалось впечатление, что Феллини актерам воли не давал, экспериментировал прямо на площадке, лепил образы как из глины. А Сазерленд якобы ему сказал - я так не могу, я английский актер, объясните задачу, концепцию и т.д. И Феллини уступил - ну представьте, что у вас хорошо прошел спектакль и вы возвращаетесь как всегда навеселе… А далее следовала сцена в повозке, которая благополучно опрокинулась.. Да, но вернемся к истинной любви Казановы – очаровательная девушка, подарив ему всего одну ночь, по каким-то своим соображениям исчезает безвозвратно…Дальше начинается полный беспросвет, любовное состязание – силы против ума, исполненное тут же на двух натурщицах. Казанова достигает пика большее число раз. Дальше – еще чище, смотрите фильм. Но вот суррогат, замена, имитация счастья наконец-то найдена - искусственная кукла-женщина, сыгранная как понимаю актрисой. Копия Олимпии из сказок Гофмана. Казанове нравится в ней одно качество – она соглашается со всем, что бы ей не говорили… наверно очень ценно для женщины. Но герой опустошен и раздавлен - его человеческая мощь, его духовный потенциал в очередной раз не востребованы. Таким мне показался фильм. Но книгу надо все-таки прочитать… 10 из 10

Поздний Федерико Феллини. Гений, качающийся на облаках собственных фантазий. Небесных, свободных, лёгких, почти невесомых… Гений, смеющийся над мирозданием, Богом, Дьяволом, нравами, монархами, властителями дум… Свободный, парящий в небесном эфире серафим… Поздний Федерико Феллини. Фантазия. Страсть. Красота. Великий сердцеед и авантюрист Джакомо Казанова был единственным человеком, которому удалось сбежать из тюрьмы 'Пьомби'. С двух попыток. При мистических обстоятельствах. Когда яма, выкопанная в полу камеры была готова, его неожиданно переводят в другую камеру, а тюремщик обнаруживает дыру в полу… Но Казанове удаётся договориться с жадным надсмотрщиком… Через какое-то время он всё равно бежит, проделав лаз в крыше камеры и выбравшись на крышу… Под звуки тюремного колокола… В фильме он говорит о том, совершить побег из тюрьмы ему помогли жажда свободы, страсть, любовь, точный ум, расчёт, отвага и удача. Из чего ещё может состоять человек? Разве что-то нужно ещё, чтобы быть совершенством? Ну, разве физическая сила… Которой у него тоже хоть отбавляй. В одном из эпизодов он называет Создателя 'падре'… А мамашу его мы встречаем в Германии… Страшную, вульгарную, отталкивающую особу… Хромую. Дьявол… Ведьма… Из ниоткуда появившаяся и в никуда канувшая… Где же ещё, с точки зрения итальянца, может обитать чёрт, как не в лютеранской Германии? Казанова шепчет: 'А ведь я не спросил её адреса…'. Лукавое самооправдание. Он безошибочно знал, что адреса у Сатаны нет… И вот он, Джакомо Казанова – совершенный сын двух Начал, двух Стихий, Бога и Дьявола, Небес и Преисподней, Созидания и Разрушения. Обласканный и отвергнутый обоими. И начинает он своё нескончаемое путешествие в Венеции среди шума, выстрелов, фейерверка, беспорядочной беготни и криков, когда из воды медленно появляется нечто осмысленное и понятное. Это статуя Венеции. Но, не успев показаться, она тут же вновь падает в воду, тонет в коллективном бессознательном. В хаосе, в мутных закоулках человеческого сознания… И это краткий пересказ всей истории жизни Казановы: в начале жизни он увидел уголок, краешек Загадки Бытия, Смысла Жизни, который тонет в мути человеческого несовершенства и пороков. И он отправляется на поиски разгадки… Казанова идет наощупь, пытается ни от чего не отказываться, ничего не потерять, все использовать, чтоб достичь осмысленности, совершенства человеческого. Ему кажется, что дух и тело должны работать на полную катушку. Но окружающие его понимают только там, где он может представить им плотские утехи и пищу для сплетен и глупого хохота. Он одинаково серьёзен в своём отношении к духу и плоти. К свершениям обоих начал. И раз за разом попадает в одну и ту же ловушку, расставленную людьми, которым интересны только его любовные успехи, его физическая сила. Он светел и наивен до простоты и поддаётся на любые провокации, устроенные окружающими, в надежде что-то всё же донести, достучаться, объяснить. В каждой женщине он видит разгадку Тайны Бытия, которая так полностью не появилась из воды. Но все они оказываются глупыми, вульгарными гусынями… Пустыми существами. Он влюблён в Генриетту, которая исчезла и манит своей якобы загадочностью, он ждёт Изабеллу, которая обещает и не приходит… И Казанова становится посмешищем в глазах пьяной развращённой публики, которая лепит из него 'звезду цирка', провоцируя на новые и новые любовные подвиги, в которых нет места ни разгадке, ни тайне, ни страсти… И Казанова ведётся на провокации, пытаясь говорить и что-то объяснять этим пьяным ряженым уродцам. Он до невозможности серьёзен, до простоты наивен. И вот он гребёт по фальшивым волнам залива, сражается с декоративными бурями и штормами, а истинная его борьба – внутри. И почти всегда он её проигрывает. И нет ему подходящей модели жизни, модели личности… Всё не так и все не те. И путешествует сердцеед из страны в страну, от двора ко двору и везде натыкается на глупость, косность, извращения. И сам становится их жертвой. Бьётся как механическая птица. Вроде и жизнь, вроде и метания, вроде и искания, но не те, но не то, неживое, на одном месте… Ещё раз. Казанова наивен до простоты. Не легче ли сказать, что он и был простак? Создатель забыл наградить его чувством юмора, цинизмом, сарказмом и просто смехом. И для Феллини, для которого смех был главным действующим персонажем всего творчества, это трагедия… Именно за это он и жалеет своего героя… Механическая птица – это символ простоты Казановы. Те же провокации, те же декорации, те же соблазны, то же его одинаковое поведение, те же грабли… Посмешище для черни, посмешище для знати, извращения вместо любви, уродцы вместо разгадок… В сцене оргии с горбуньей и её уродливыми подругами механическая птица вырастает до огромных размеров и падает, падает, падает… И только в одном эпизоде этой птицы нет. В сцене встречи с куклой. Казанова ей восхищён. Её красотой и грацией. Совершенной красотой и грацией. Он спрашивает, кто вас создал? И вот именно здесь из его уст и звучит слово 'падре'… Первый и единственный раз. Выходит, кукла – божественное создание и она же его сестра. Вот она красота, вот она разгадка. Идеал, ускользающий идеал… Сцена и правда так хореографически построена, что кукла поначалу ускользает от Казановы. Он никак не может уловить её движений. И даже страх кары за смертный грех кровосмешения не может остановить великого любовника от обладания совершенной красотой. Момент просветления, момент истины. Озарение. И всё осветилось. Такое позволено только избранным, только тем, кого хранит сам Господь. И Казанова смеётся над ничтожеством мира, над ничтожеством его обитателей. И кукла в финальном эпизоде, в постели уже сама тянет к нему свои руки, обнимает… Вот оно – настоящая красота и истинный Казанова - провокатор, циник, смехач, не согрешивший грешник. И рядом с ним этот мир кажется уродливым карликом… Но кукла молчит. Она – создание Создателя, но не часть этого мира. Казанова не находит в ней разгадки, ответа. И снова бьётся как механическая бутафорская птица. И снова мир грязен, туп, жесток, ничтожен… И опять от него ждут лишь побед в конкурсе по количеству оргазмов. Он идёт топиться в водах Темзы. Но от смерти его спасает видение. Он видит огромную высокую женщину… Ростом семь футов. И как завороженный идёт за ней. И вновь всё вертится по-прежнему. Ни капли души. Цирк уродцев. И вечный странник Джакомо Казанова, сын Бога и Сатаны, желавший стать поэтом, философом, разгадать смысл Бытия, но превратившийся в потеху для публики, которая о нём уже и не всегда помнит… Так и остаётся он с куклой, божественным созданием идеальной красоты, но не принадлежащим этому миру, который нельзя ни переделать, ни изменить, ни разгадать…

<i>Он был напечатан как иллюстрация к моему известному роману 'Икосамерон'. Вы его случайно не читали? Позволю себе предложить вам экземпляр. Я думаю, что после моей смерти обо мне будут говорить долгие годы как об авторе этой работы. Я выдающийся итальянский писатель. Вам, конечно, известно мое имя. Джакомо Казанова из Венеции. Литератор, философ...</i> Фильм потрясает своей мрачной и гротескной атмосферой. В кадре постоянно пиры и балы, перемежающиеся сценами интимной близости, но вместо настроения веселья зрителя накрывает чувство отвращения и тоски. Главный герой, исследователь и писатель, противостоит пошлости придворного общества, но дуэль изысканности и грубости оканчивается показательным конкурсом на матрасах, превратившись в очередное развлечение для алчной публики. Высокие звания и роскошные наряды не могут скрыть животной сущности их обладателей - на светских балах плюются вином, а таинственные заседания алхимиков сводятся к разговорам ниже пояса. Чем же они отличаются от групповой потасовки грязных участников цирковой труппы? Казанова не лишен обаяния, умения преподносить женщин и нравиться им, что делает его пылким любовником. В то же время Джакомо обладает умом, эрудицией, талантом, чувством собственного достоинства, но толпа не способна заметить эти качества в человеке, которого считает всего лишь известным итальянским авантюристом. Семена экзотического растения пьяница сдувает с руки Казановы, а эмоциональная декламация стихов обрывается неуместным смехом наглой девчушки. Вопрос непризнанности, недопонятости - главная проблема, которую поднимает автор. Джордано Бруно и Жанну д’Арк сожгли на костре, а Казанова сам сгорел на костре человеческой памяти, оставив после себя лишь нарицательное имя. Сразу напомнило известный анекдот: 'Я, Джон МакМорран, построил два хороших крепких моста через реку. Вся деревня теперь ходит по этим мостам и радуется. Но никто, никто не называет меня 'Джон Строитель Мостов'! Я, Джон МакМорран, когда на нашу деревню напали ночью подлые англичане, первым выскочил из дома и убил двенадцать врагов, получив при этом только две царапины. Но никто, никто не называет меня 'Джон Храбрый Воин'! Я, Джон МакМорран, искусный кузнец. Я сковал столько мечей, что даже наши внуки не будут испытывать в них недостатка. Но никто, никто не называет меня 'Джон Кователь Мечей'. Но стоило мне ОДИН РАЗ поиметь овцу...' А вот как раз наличие откровенных сцен как раз не смущает - они настолько завуалированы, что актеры даже не снимают одежд. Что действительно трогает - так это акробатика, тактильная близость и эмоциональность или даже ее отсутствие. Игра голоса, жестов, мимики - временами сложно оторвать взгляд от экрана. Я смотрела фильм в оригинальной озвучке с субтитрами, и начала жалеть, что не делала так раньше. Красивейший итальянский язык, взлеты и падения в каждом слоге, в каждом вздохе, чувства, выраженные словами не меньше, чем музыкой или картинкой. Роскошнейшие сцены переходят в не менее гротескные ситуации. Феллини показывает нам закулисье красивой жизни: по окончанию театрального выступления слуги веерами гасят свечи на роскошных люстрах, а Джакомо встречает мать, о которой не помнил годами - и так и забывает спросить ее адрес; светский прием переходит в какофоническую игру на органе и совокупление с механической куклой, а по дороге в город грехов карета переворачивается прямо на грязную и мокрую мостовую. Кстати, все любовницы Казановы также гротескны: цирковая горбунья, престарелая фанатичка, служанка, постоянно теряющая сознание. Кажется, что корни страсти, которую испытывает известный ловелас, растут из сочувствия и сострадания - он жалеет служанку, которой пускают кровь, женщину-воина, проданную мужем в цирк, и эта жалость превращается в любовь. Даже для состязания Казанова хоть и выбирает красивую натурщицу, а не пошлую маркизу, но в ее глазах страх, боль и томная покорность. Он видит в ней себя Лента насыщена событиями, но, несмотря на взлеты и падения, сердце Джакомо разбито, а на его щеке ощущается плевок. Носит ли его на руках хмельная толпа и дают рекомендации высокопоставленные лица, то ли вышвыривает из своей кареты ограбившая его любовница - на лице Казановы все та же легкая меланхолия и жажда прекрасного, жажда любви. Но герою так и не суждено встретить женщину, разделившую с ним не только страсти его тела, но и страсти его души - его понимает только шарнирная кукла, этой душой не обладающая...

Два брэндовых имени в одном названии. Казанова и Феллини. За каждым из них целая Вселенная интерпретаций, домыслов и влияния. А как известно столкновение двух стихий может стать причиной взрыва. Поэтому, будьте осторожны при просмотре фильма. Знаете чем хороши фильмы Феллини? Особенно его зрелого и позднего периодов, 'Казанова' в том числе? Все просто. Их очень сложно подробно пересказывать. Едва ли можно написать однозначный спойлер на 'Сатирикон' или 'Рим'. Это просто не получиться. Ведь наблюдение за галереей образов должна вызывать новые образы и их интерпретации. Следовательно мы стремительно будет удаляться от самого произведения. Поэтому, принимая во внимание возможность взглянуть на творчество Феллини с помощью его же разъяснений из книги 'Трюк режиссуры', предлагаю пригласить его к диалогу. К счастью, заочному. Феллини: <i>Я не раз подчеркивал, что никогда не делаю фильмы с моралью.</i> И на этот раз Федерико ничего не навязывает зрителю. Как и в 'Сатириконе' он просто подсказывает, что лента может быть построена на перманентном совокуплении и при этом не быть порнографией. Но визуальных излишеств Маэстро себе не позволяет. Зачем? Для этого ведь есть Тинто Брасс и Расс Мейер. Каждому свое. Да. Тема любви и ее отсутствия пронизывает собой весь фильм. Но ведь Феллини ни к чему не призывает. Даже Казанова показан простым человеком, а отнюдь не несчастной жертвой или супер-героем. Важно другое. Казанова показан - поэтом, человеком который стремится созерцать жизнь. Феллини: <i>Мне постоянно задавали вопрос: «Почему вы не снимете еще одну «Сладкую жизнь»?» Отвечаю: так я и поступил. «Казанова» стал «Сладкой жизнью», опрокинутой в канун XIX века, только никто этого не заметил.</i> Вообще, на мой вкус - 'Восемь с половиной', 'Сладкая жизнь', 'Сатирикон', 'Рим', 'Амаркорд' - это все, равно как и 'Казанова', картины одного порядка. Несмотря на сюжетные различия - все они очень похожи по структуре. Яркие визуальные образы, стремительно чередующиеся в мозаичном пространстве хронометража фильма. 'Казанова' из них - один из наиболее 'сюжетных' и последовательных фильмов. Феллини: <i>В Доналде Сазерленде не было ничего от реального прототипа его героя. Меня это устраивало. Латинский любовник был мне ни к чему.</i> Сазерленд в 'Казанове' неимоверно хорош. Он серьезен, сексуален, мужественен. Но самое важное, что Сазерленд превосходно исполнил старение своего персонажа. Обратите внимание просто на его глаза - мы ведь видим человека в совершенно разные периоды его жизни. Настоящая глубина. Феллини: <i>Казанова — манекен. Живой мужчина должен быть хотя бы слегка озабочен тем, что почувствует женщина рядом с ним. А он — он всецело поглощен секретами собственного сексуального мастерства, по сути механического, как та птица-метроном, которую он всюду за собой таскает. Поскольку Казанова виделся мне манекеном, казалось совершенно естественным, что и влюбиться он должен в механическую куклу — собственный идеал женщины.</i> Кстати эти слова куда менее точны, нежели представленные в фильме образы. Встреча с мамой. Просто гениальна. Секс с манекеном, куклой. Гениально. Секс-соревнование в таверне. Гениально. Тлеющий уголек жизни, карета и вечный механический образ - безмолвия смерти. Финал. Гениально. Добавить и дополнить просто нечего. Не потому что нет слов. Это гораздо лучше увидеть. Хочется просто добавить - 'так оно и было', завершая рецензию. 9 из 10

Блестящий фильм-пародия на интеллектуалов, философов. Дело в том, что интеллектуалы (философы, да и не только они, а и софисты тоже) видели в гуманитарных вопросах не тему, не переживание, не экзистенциональную данность, а проблему. Проблему, над которой нужно размышлять, решать ее. Это общит, кстати, всех интеллектуалов (и софистов и их антагонистов-философов). Ну а какой же гуманитарный вопрос важнее любви… Государство, бытие – это для глубоких стариков, а вот любовь действительно главнейшее (из гуманитарных) словечек в языке. Так вот Казанова – «специалист» в любовном вопросе, этот интеллектуал разрешил «проблему» любви, овладел ее секретами – женщины кидаются ему в ноги. Но счастлив ли этот Величайший из интеллектуалов, специалист по «проблеме»? Об этом и фильм – о том, как любит Казанова, о том, как любят Казанову и происходит это в фантастической, конечно же, сатире Федерико Феллини … отвратительно. Решение гуманитарной проблемы превратилось в превращение любовников в бездушные механизмы. Решение гуманитарных проблем делает жизнь отвратительной, любовь, например, превращается в акты совокупления бездушных механизмов. Великая сатира великого человека на интеллектуалов-гуманитариев, на тех из них для которых жизнь – проблема. Для Казановы любовь была не чувством, не увлекательной авантюрой, а гениально решенной «гуманитарной проблемой»… Понятно, что гуманитарные проблемы, мягко говоря, трудноразрешимы и Казанова вымысел, а фильм похож на кошмарное сновидение. Эротический фильм ужасов! Следует заметить, что Казанова был фигурой эпохи барокко и фильм своей превосходной музыкой, костюмами, режиссурой передает аромат этого большого стиля, для которого была свойственна вычурность, опирающаяся на святую, в общем-то, веру как в классическое наследие, так и в прогресс, связанный со всем – с костюмами, языком, инженерными сооружениями, манерами и, возможно, кто-то (но не я) сочтет этот нескромный стиль не столько пугающим, сколь заслуживающим восхищения.

Гуляя по узким улицам Венеции, рассматривая причудливые здания, вдыхая чуть влажный воздух ее каналов (в сентябре к нему не примешивается запах водорослей), задумываешься, кто еще так же бродил десять, сто, двести лет назад по этим местам, и почему-то первый человек, всплывающий в памяти - Джакомо Казанова. Это имя еще будет мелькать в музеях, но, удивительно, оно связано не с историческим персонажем, а с фильмом Феллини – в этом зале происходили съемки, а здесь выставлено платье, которое носил главный герой… Теплые воспоминания о чудесном городе с каждым днем становятся все более смазанными, хочется не только их освежить, но и вдохнуть в них новую жизнь, дополнить. И “Казанова Феллини” не только вносит яркие цвета, но и показывает жизнь города столетия назад через призму главного героя, легендарного искусителя и коллекционера, чье имя стало нарицательным. Я читала, что это не лучший фильм режиссера, “Дорога”, зрительский фаворит, не произвела на меня должного впечатления и даже отпугнула от дальнейшего знакомства с остальным творчеством мастера, “Казанова…” же открыл для меня Феллини под совершенно новым углом. Мое знакомство с Дональдом Сазерлендом тоже выглядит очень плодотворным. Казанова, мужчина, посвятивший свою жизнь плотским утехам и познаванию женщин различных сословий и внешности, будь они монашками, горбуньями-актрисами, почтенными дамами, великаншами-силачами, молоденькими авантюристками.., ставивший на первый план физическое начало, не должен удивляться, когда годы внесут свои коррективы и оставят некогда знаменитого любовника дряхлым и немощным стариком, чей портрет приклеят к стенке фекалиями насмешники-коллеги. Остается только грезить о нетленном, лишенном конца, вечно-юном танце на льду с идеальной партнершей – куклой, лишенной плоти. Как фильм о человеке, ассоциирующимся у режиссера с мертвой, холодной куклой, несет в себе столько жизни? Что это? Откуда это наваждение? Что вызвало такую трепетную, еле уловимую теплоту? Театральность декораций, показывающих всю роскошь той эпохи, резкая отрывочность и одновременно плавность повествования, лицо Сазерленда, будто созданное для роли ловеласа, манящее и отталкивающее в равной степени, мастерство режиссера – кукловода этого миниатюрного спектакля длинною в жизнь, чарующая и нестареющая музыка Нино Рота. Я не знаю. Но главное здесь другое – впустите этот сгусток жизни к себе в сердце, вы будете приятно удивлены, сколько эмоций он в себе несет. Если бы Феллини, как Казанова, вел списки своих почитателей (правда уже несколько по другой тематике), я бы вписала себя туда незамедлительно.