Седьмой континент

Фильм не сильно впечатлил, хотя очень пытался. В своем дебютном садистском артхаусе Михаэль Ханеке давил на нервы и эмоции зрителей не меньше, чем в знаменитых «Забавных играх», но кому и зачем это нужно, кажется, так и не объяснил. Снято неплохо. Мне понравилось исполнение кадров с обрезанными лицами – камера старательно превращает мир в бессубъектный набор вещей, которые режут, режутся, отсчитываются из кассы магазина. Несколько грубо, но наглядно Ханеке передает мир вещей – не исключая и частей человеческих тел ниже головы - в их чистой подручности. Интересным образом эта манера резонирует с озвученным в начале фильма вопросом – «а что, если бы вместо голов у нас были экраны, и мы бы видели наши мысли в мониторах». В принципе, упорное и эффектное не-показывание лиц могло бы обозначать, что личность становится личностью, а не вещью, именно в том, что она делает с вещами, и именно благодаря тому, что ее нельзя в прямом смысле увидеть. Но Ханеке видимо хочет пойти дальше, и убрать субъекта не только с экрана своей камеры, но и из сюжета, и кажется, просто отовсюду. Неожиданно оказывается, что человеческая личность или ее экранные конкуренты его просто не интересуют, и он рассказывает отвлеченную и совершенно неправдоподобную историю, главную характеристику которой составляет ее извращенная зрелищность, т.е. пригодность для режиссерских ножниц. Даже странно, что мы не увидели где-то наезд камеры, как ножницы (разумеется, без помощи режиссера), натурально режут пленку «Седьмого континента». Может и жаль – спасла же сцена с пультом «Забавные игры». Ханеке присущ налет интеллектуальности, и именно поэтому я вообще трачу время на отзыв к этой, на мой взгляд, пустышке. Друзья, давайте начистоту. Ну нет тут никакого откровения про западный мир, потерю смысла человечеством, кризис семьи и т.д. Все эти процессы намного сложнее и укоренены в том, что действительно есть. А фильму неинтересно, что есть. В нем нет никаких полезных аллегорий, которые позволят лучше разобраться хоть в чем-нибудь. А есть только два безумца, поведение которых (в его деталях) не объяснить не только средой, но даже и взаимным влиянием, поскольку у них нет никакой внятной идеи. Они ведут себя, как животные, могли бы сказать мы, имея в виду, что они не мыслят. Но сколько раз нужно посмотреть на природу, чтобы увидеть, что и животные себя так не ведут? Короче, ни уму ни сердцу. Мне не удалось найти, о какой конкретно семье прочел в газетах Ханеке, но уж к общим (тоже печальным) феноменам современных обществ его картина не имеет никакого отношения точно. Это даже не анализ девиаций (сравните с Меланхолией). Это просто надуманная провокация вселенских озарений вида «о, теперь я понял современную цивилизацию». Для еще одного сравнения, есть такой странный фильм Ж.-М.Валле «Разрушение», где Джейк Джилленхол тоже вдруг начинает носиться по городу с молотком. Но там уже можно поставить вопрос о человеке. Поступки у Валле остаются по-своему осмысленными, в них - неожиданно внятная альтернатива для живого существа понять себя и распорядиться своими эмоциями. «А что, если я попробую понять, что на самом деле чувствую» - спрашивает нас фильм «Разрушение». «А что, если я сниму оригинально» - спрашивает нас Ханеке, и кромсает одну сцену за другой, пока наконец не доходит своими ножницами до того, что уж точно похоже на «оригинальное». У каждого есть право на мнение, а для кого-то и негативный результат - результат. Но по мне «Седьмой континент» - это долгий плоский эпатаж вместо исследования эмоций или идей, слепая тяга к новым формам, исключающая саму возможность любви с ее вечными повторениями. И допустим даже фильм и задуман как самокритика путем доведения до предела целой концепции искусства, ставящей авторское самовыражение выше интереса к миру, и закономерно приходящей лишь к полному саморазрушению. Но раз самокритика встроена в саморазрушение, куда важнее – по примеру подлинно великих творцов - искать пути вырваться из этих порочных циклов. В данном фильме Ханеке даже не пытается, а потому остается беззащитен перед фактом - сама концепция искусства, здесь выраженная, мертва от рождения, как будут мертвы все, кого она за собой увлечет.

Великолепный полнометражный дебют Ханеке! Как-то Бальзак сказал, что он понимает под реализмом в своём творчестве: 'Я буду описывать мужчин, женщин и вещи'. Натуралисты пошли дальше, сделав акцент на почти полной детерминированности поведения мужчин и женщин в зависимости от социальной среды. Михаля Ханеке некоторые считают представителем 'протестантского натурализма'. В мире его картины есть только вещи, вещи и ещё раз вещи, придатком к которым служат люди. Но то, как Ханеке показывает вещи, впечатляет до глубины души. Они прекрасны, но остаются просто вещами. Если бы ложный тезис, что в здоровом теле здоровый дух, был бы правдив, то мы бы увидели прекрасный бюргерский мир: ведь та цивилизация, которая делает такие прекрасные вещи, сама должна быть великолепной, а люди, живущие в ней должны также этому соответствовать. Но, как известно, фраза 'В здоровом теле здоровый дух' звучит интонационно иначе: это вопрос и пожелание, чтобы в здоровом теле был бы и здоровый дух. Поэтому мир прекрасных вещей обречён, так как в мире людей вещи не могут занимать первое место.

Сумрачный австрийский гений, один из законодателей мод артхауса 1990-2000-х пришел в режиссуру довольно поздно – лет в сорок, то есть уже мировоззренчески сложившимся человеком, потому уже первые его фильмы так называемой «трилогии оледенения» поражают своей зрелостью, проработанностью и бесстрастным взглядом хирурга, препарирующего людские пороки. Михаэль Ханеке обнаружил в своих картинах такие болевые точки западной цивилизации рубежа веков, что ему суждено было стать гуру левой интеллигенции на долгие годы. «Седьмой континент» даже спустя тридцать лет после выхода шокирует и завораживает своей танатофилией и эстетикой потлатча, но кроме всего прочего это еще и экспериментальный фильм. Ведь внешний реализм, обыденщина, рутинизация (как сказал бы Энтони Гидденс) поданы в этом фильме нестандартно: снимая руки, части тела, силуэты, предметную среду, почти избегая крупных планов, а значит и психологизма, Ханеке вскрывает режиссерским скальпелем жизнь буржуазной семьи, высвобождая ее демонов. «Седьмой континент» действительно страшен, но нагнетание ужаса производится за счет обыденных деталей: освещения на ночной улице, мелкой лжи Эвы в школе и пощечины матери за эту ложь, подсиживания Георгом своего начальника без малейшего сочувствия и сострадания. Ханеке строит многие свои ленты на нагнетании саспенса, когда ружье, висящее на стене, должно вот-вот выстрелить, а все не стреляет, потому многие финалы его картин разрывные, бьющие наотмашь. В «Седьмом континенте» развязка длится почти сорок минут, дотошно, въедливо, неумолимо путем гигантского потлатча по уничтожению вещей. Действительно, вещи, деньги, автоматизм реакций и мотиваций сообщают показанной режиссером благополучной жизни характер тотального порабощений человеческого вещной средой, когда комфорт изгоняет из жизни любые признаки духовности. Ведь важно, что герои «Седьмого континента» не читают книг, не ходят в театр, музеи, даже в кино, их жизнь, как назвала бы ее советская идеология, «бездуховна», бескрыла, мертва. То, как Ханеке показывает капитализм, можно смело назвать новаторским подходом в кино рубежа веков: рынок победил, классовая борьба затухла (хотя Лоуч с этим бы и не согласился), вещи поработили человека. В этой ситуации тотальной несвободы у героев остается лишь одна отдушина – эксцесс, насилие, разрушение, бесцельное, бессмысленное и беспощадное. Конечно, до «Забавных игр» и «Пианистки» должно было пройти еще много лет, прежде чем кинематограф Михаэля Ханеке стал столь бескомпромиссным и антибуржуазным, что безоговорочно покорил круги левой интеллигенции. Правда, принадлежа к поколению бэби-буммеров, Ханеке ближе «новым левым» с их симпатией к фрейдомарксизму («Пианистка» это доказала) и критике всей иудео-христианской патриархальной цивилизации, «новые левые» в своей критике капитализма идут довольно далеко, помятуя о том, что он родился из протестантизма и пуританской морали. «Седьмой континент» только лишь намечает перспективы критики современного положения дел, показывая, как рационализм, просчитанность жизни, рутинизация толкают к безумию, ибо имеют его своей изнанкой постоянно, подспудно, виртуально. Эмоциональные взрывы героев, их слезы, гнев, ярость – тоже вытесненное левополушарной цивилизацией на периферию и требующее легитимации. «Седьмой континент» показывает, как вовремя появился Ханеке в кино: закат гигантских авторских вселенных, смерть гениев, агрессия телевидения и видеотехнологий переформатировал мировой кинематограф, сделав его более радикальным и жестким, порой болезненно привязанным к девиациям и аномалиям. Михаэль Ханеке был одним из первых и наиболее последовательных режиссеров этого нового кино. Говорим «был», ибо его последний на данный момент фильм «Хэппи-энд» демонстрирует полнейшую художественную и концептуальную беспомощность некогда гениального режиссера.

Фильм, как и другие картины Ханеке, случайно и непоследовательно вытаскивает из рукава крайности, присовокупляя их к тут же приобретающей эпатажно-кричащий характер посредственности, но, в отличие от более поздних повторений этого трюка, не обсыпает возникшее чудовище блестками, а тут же, напрямик, хватает за уши и держит около полутора часов. Я хочу сказать, что, во-первых, социальная претенциозность таких фильмов, едва держась на своих плохо слепленных, но гремучих ногах, неспособна провести линию разговора по существу, а не всплесков точечных криков, всегда оставаясь выжигающим глаза подчеркиванием - правда, на разных страницах. И что, во-вторых, почему-то боясь слишком тихого голоса своего дебюта, Ханеке выдал ему свисток - инструмент, чей тон неизменен, концовка понятна с первого дуновения, а ритм однообразен. Около четырех минут шинкования банкнот – наверное, и фильм ужасов Ханеке бы составил из одного протяжного крика и жуткого лица, считая, что так страшнее? Однако фильм совершает приятную для всякого мыслящего уха оговорку, которая была бы невозможна без бедности его прямолинейного замысла, и в ней, вывернув наизнанку все, что так ярко складывалось под солнцем, показал вещи так, как они живут до ангажированных соединений. Иными словами, печальный склон жизни наших героев катится без разрывов, но – от выдуманной точки, никак не спутанной с тем, кого упорно хотят видеть на месте европейца. Случайное допущение делает сюжет возможным, а по остроте – социально актуальным; никого не заботит, что лезвие по ту сторону ножа. Мне кажется, будет интереснее взглянуть на другие фильмы Ханеке, которые немного хитроумнее разветвляются и, даже если напрасно и не точно, значительно больнее бьют.

Безжизненное и мертвое существование. Бесполезное, сырое, мертвое. Глубоко и всецело мертвое; умершее, не успевши появиться. Выглаженные занавески, теплый и сытный завтрак, милая пижама, причесанные волосы, горящие в неведении глаза. Отголоски прожитых дней, дней, отчаянно слепых и скупых. В попытках пересилить себя, повлиять на ход событий, помочь страждущим, утешить собственное и чужое нутро мы разбивались, ломались, нашли лишь единственный выход. Сухое, рутинное, всеми любимое ежедневное поклонение равнодушному богу, безуспешные и глупые начинания, остающиеся лишь в том самом состоянии «начала». Если начало не было нашей прихотью, разве не можем мы хотя бы закончить так, как решим только мы, как никто не посмеет нам запретить. Оторвемся от внешнего, закроем на замок наш кокон, защищающий от бед и напастей, разворошим его изнутри, убьем все, что заставляло нас чувствовать себя живыми. Это не протест, мама, это выверенный и совершенный план, во всех деталях подходящий нашей семье. Стереть остатки прожитых дней, уничтожить свое нахождение здесь сперва снаружи, а, в конце концов, и изнутри. 'Папа говорит, если что-то задумал, этого надо держаться до конца'.

<i>Мне стало трудно снимать работы на телевидении, особенно 'Седьмой континент'. Меня пригласил работать один телеканал в Германии, спросив, хочу ли этим заниматься. Я им ответил, что есть задумка насчет истории в журнальной статье, и это что-то мрачное и тяжелое. Они попросили написать историю — написал, и действительно было впечатление, что я нашел...</i> Фильм-испытание. Фильм-кошмар. Фильм-шок. <b>Михаэль Ханеке</b> думал, что сцена уничтожения денег может шокировать современного зрителя больше, чем убийство человека или животного. Неудивительно, что это сработало. Многие денежные мешки, наверное, в гробу перевернулись. Бывалому зрителю такое точно должно запомниться. По правде говоря, вся третья часть заставляет прильнуть к экрану и смотреть не отрываясь. Как известно, ответов дано не будет. <i>Я впервые нашёл подлинно независимый способ рассказать такого рода историю. Но когда они прочли, то отклонили, сказав: „Ни за что“. Так у меня появилась хорошая возможность отойти от телевидения и попробовать получить на историю деньги, чтобы сделать кинофильм. С помощью бесстрастных изображений.</i> Испытание? Поскольку нужно реально выдержать первые 2 части перед кульминацией. А они содержат в себе жизнь, из которой точно-точно не вырезали скучные моменты. Австрийский режиссер, словно назло одной славной цитате <i>Альфреда Хичкока</i>, постарался максимально задействовать ужас однообразности и бренность существования. Как-то '<b>Голова-ластик</b>' знатно напугал видом городка, в котором проживал главный герой. '<b>Седьмой континент</b>' тоже. <i>Меня хорошо знали по работам на телевидении, и найти деньги на фильм было нетрудно. Это явилось поворотным моментом, поскольку я начинал писать историю совсем иначе, по сравнению с первым вариантом для ТВ. Была мысль начать фильм, представив зрителям уже сломанную семью, а затем в ретроспективе показать, как они до такого дошли, через откаты в прошлое.</i> Помните короткометражку <b>Гарри Бардина 'Выкрутасы'</b>? Проволочный человек остервенело и усиленно строит высокий забор вокруг себя, ради этой цели жертвуя женой, домом и даже псом. Дебютный фильм <i>Михаэля Ханеке</i> как раз показывает примерное продолжение этого выдающегося произведения. Длиною в 100 минут. О том, что человек сделал бы после того, как забаррикадировался от мира. В Австралии, в Азии, да где угодно. Чтобы оставили в покое. <i>Я не хотел объяснять причины, а давать обратный кадр без пояснения было невозможно. И в один прекрасный день я понял, что это может получиться без ретроспективы. Однако телевидение не захотело его финансировать: хотели, чтобы все было разжевано, и не хотели, чтобы что-то оставалось недосказанным.</i> Творчество этого режиссера вряд ли способно нравиться всем. Однозначно лишь то, что нужно быть непонятно кем, чтобы называть его работы бездарными и убогими. Он из тех творцов, что требуют от зрителей включать фантазию с целью закончить фильм вместе с ним. '<b>Седьмой континент</b>', первое полнометражное творение, сразу задает тон всей последующей карьере будущего двукратного обладателя 'Золотой Пальмовой ветви'. Не спрятаться и не скрыться. <i>Мне, по сути, хотелось изобразить именно будничную жизнь, и нужно было придумать, как ее преподнести. Поэтому эстетика в 'Континенте' отличается от телефильмов: в нем присутствуют все эти крупные планы, но работа с актерами и кинокамерами была та же самая. Важное отличие от телевидения было в киносценарии, так как в кинематографе можно его усложнять.</i> Нет сомнений, что главные герои фильма поступили эгоистично. А эгоизм, как известно, строго порицается с общественной точки зрения. С каждым разом прихожу к мнению, что, наоборот, в этой форме человеческого поведения нет чего-то плохого. Каждый решает сам, как и с кем жить. От многочисленных советов, наказов и указов якобы опытных и повидавших жизнь людей может стать только хуже. А вообще в '<b>Живое</b>' говорилось: жизнь основана на разрушении...

Будучи большим любителем творчества австрало-немецкого режиссера Михаэля Ханеке, в частности - 'Белой ленты', получившей 'Золотую пальмовую ветвь' Каннского кинофестиваля в 2009-м году, я по неведомым для самого себя причинам оттягивал просмотр дебютного фильма этого замечательного режиссера, с которым он стремительно ворвался в мировой кинематограф. 'Седьмой континент' стал отправной точкой для творческого пути режиссера, вобрав в себя элементы семейной драмы, присущей всем дальнейшим фильмам Ханеке, перемешанные с контркультурными мыслями. Традиционные проблемы, свойственные любому современному обществу, Ханеке преподнес как сугубо личностное переживание, касающееся только определенного человека или небольшой группы лиц, в данном случае - преуспевающей семьи - типичного ее представителя. Фильм смело можно назвать авангардным, только не типичным его представителем, а более скромным по части постановки и сугубо реалистичным. Не удивительно, что 'Седьмой континент' до сих пор самый популярный и любимый зрителями во всем мире фильм режиссера, ведь поднятая в нем тема является в той или иной мере близкой для каждого человека. История среднестатистической австрийской семьи, проживающей скучную и однообразную жизнь, полную ненужных порядков, правил и ограничений, рассказана также монотонно, как и их жизнь. Сделано это для того, чтобы зритель ощутил себя на месте героев - вместе с ними бесился, скучал и хотел что-то изменить. Из-за этого фильм может показаться скучным и затянутым, но стоит только проникнутся историей, как ощущения пустоты и фальши вмиг улетучиваются в неизвестном направлении, оставляя на съедение только приятные куски торта. Редкое использование довольно банальных приемов совершенно не вредит фильму. В контексте тяжелой социальной драмы это смотрится вполне уместно. Первая половина ленты полностью посвящена описанию повседневной жизни героев. Подача не лишена оригинальности, в наличии имеются некоторые находки режиссера-дебютанта. Например, преобладание крупных планов - когда в кадре показаны какие-то предметы обихода, а человек остается за кадром - сделано для показа того, как люди дислоцируется от самого себя и от друг друга, утопая в повседневных однообразных проблемах и делах. Музыкальное сопровождение в фильме полностью отсутствует, что придает ему некие нотки саспиенса, а также помогает погружать зрителей в состояние меланхолии и отчужденности, подобно главным героям. Вторая половина фильма открывает его основное действие - подготовку семьи к переезду, в жалких попытках искусственно изменить свою жизнь. Решение о переезде было принято слишком молниеносно. Многие годы семья жила так, как показано в первой половине фильма, привыкши к условиям своего типичного существования, как вдруг, ни с того ни с сего, в их головы приходит навязчивая идея, от которой они не могут избавится. Они решают переехать, а куда - в другой город, страну или материк - не важно. Причем не просто переехать, начав жизнь с чистого листа, а избавится от всего, что напоминает им о настоящем. Провести своеобразный ритуал прощания, разгромив свой дом. Около пятнадцати минут фильма зритель вынужден наблюдать сцены того, как главные герои, вооружившись топорами, крушат мебель, рвут книги и документы, ломают картины, тарелки и виниловые пластинки с песнями любимых исполнителей. Самого переезда в фильме так и не случится. Ханеке оставляет зрителя с его размышлениями наедине. Режиссер лишь намекает, что все проблемы в самих людях, а не в месте их обитания. При переезде ничего не изменится, если, конечно, не изменить самого себя - свой характер, сознание и привычки. Когда воспаряющее стремление смешивается с лицемерием общественного раболепия, оно начинает отдавать приторной горечью слабости. Герои оказываются замкнуты в собственном маленьком мирке, который они собственноручно разрушили. Они не могут ступить вперед, ведь пытались изменить мир вокруг, а не себя, но и шаг назад сделать уже не получается, ведь морально они уже отреклись от настоящей, а теперь уже прошлой жизни. Таким образом герои оказываются заперты между двух миров, словно блудные души, сбившиеся с пути и застрявшие в чистилище - между Адом и Раем. Михаэль Ханеке всегда был провокатором, испытывая людей на прочность. С первого же фильма он определил основные черты своего дальнейшего творчества, сняв поистине пугающую картину, которая заставляет взглянуть на проблему как отдельного человека, так и общества в целом аллегорически, со стороны традиционных и современных взглядов на институт общественности. 7 из 10

Австрийский режиссёр Михаэль Ханеке уже традиционно считается экспертом в области жестокости и насилия. В своих фильмах он исследует эти темы, пытаясь найти источники злости, отравляющей жизни и рушащей судьбы цивилизованных и, на первый взгляд, спокойных людей. Кроме того Ханеке склонен также к некой художественной провокации. Австрийский постановщик безжалостен к зрителю. Он дразнит его, давая вначале надежду, а затем безжалостно эту надежду разрушая. Правда в своём первом фильме, выпущенном на большой экран ( до этого Ханеке долгое время ставил исключительно телефильмы) никакой надежды словно бы нет вообще. Нет здесь на первый взгляд и провокации. Есть лишь рутинная жизнь среднестатистической австрийской семьи. Муж и жена работают на довольно престижных работах, дочка учится в школе, семья живёт в достатке. Кроме того герои мечтают поехать в Австралию, несколько идиллический образ которой рефреном проходит через полотно картины. Большая часть фильма проходит в размеренном, монотонном ритме. Постепенно у зрителя кристаллизируется чувство скуки и приходит ощущение того, что в фильме вообще ничего не произойдёт. А знакомые с последующим творчеством режиссёра люди при просмотре вообще могут решить, что данная ультрарутина по сути своей есть не что иное, как очередная провокация маэстро. Словно бы он демонстрирует не трёхлетний срез из жизни героев, а всего лишь держит перед объективом камеры некое метафорическое зеркало. Смотря в это кинозеркало, зритель словно бы видит отражение своей собственной серой и неинтересной жизни. А посему главной провокацией в данном случае может быть то, что лента так и закончится не достигнув кульминации и не имея чёткой коды. Лишь очень внимательный зритель заметит мелко разбросанные по внутрикадровому пространству сего опуса предвестники сумасшедшего по своему воздействию и эмоциональному накалу финала. Данный финал можно трактовать не просто как частный случай, а ещё и как смерть всего неоконсервативного общества – гибель его догматов и архетипов. Символичным кажется тот факт, что финальный кадр фильма запечатлевает включённый телевизор – символ рутины и бренности бытия, а так же тщетных попыток сбежать от этой рутины в иллюзорный мир кинофильмов и телепередач. По Ханеке именно телепространство является тем самым седьмым континентом, пожалуй, самым населённым в мире. Знаменательно, что «Седьмой континент» вышел на экраны в год падения Берлинской стены, словно бы возвещая смерть старого и рождение нового. А вот каким будет это новое и понадобится ли нам ещё одна стена – покажет время. 9 из 10

У каждого из членов семьи Шобер жизнь расписана довольно чётко и по-австрийски строго. Родители заняты на работе, дочь учится в школе, ежедневные совместные завтраки, поездки, ужины. Они находят время для общения друг с другом, но первая же вечерняя сцена в их доме заставляет глубоко задуматься о неэффективности формы их отношений для них же самих. Герои попросту заедают, запивают, замаскировывают свои неудобства и противоречия, не доводя дело до конфликта, но и не пытаясь нащупать на дне отношений корень, из которого произрастают болезненные симптомы. Любая попытка хоть чуть-чуть растопить эту ледниковую мрачность также малоэффективна. Девочка симулирует слепоту, но все вокруг видят за этим только плохой поступок ребёнка, не видя или же притворяясь, что не видят в этом своего рода крик о помощи, застывший где-то в безмолвии пустоты. Брат Анны, разрыдавшийся во время ужина, выглядит на фоне каменного молчания остальных вдвойне жалким человеком. Всеобщее молчание является не просто констатацией отчаянного положения отдельных лиц, за этим стоит умение режиссёра контролировать поток информации, чтобы заставить зрителя «думать» и «чувствовать» вместе с фильмом, а не просто лицезреть странную картинку. Прочувствовать парадоксальное состояние духа в условиях отсутствия идентичности и наличия взаимозаменяемости. В своё время Антониони мастерски продемонстрировал в «Красной пустыне» изменение психического состояния человека в условиях технократического мира, и, как следствие, нарождающийся кризис личности. У Ханеке нравственная дегуманизация приобретает несколько иные черты. Теперь физическое и психоэмоциональное пространство как бы примирившегося с изменениями вокруг человека все больше наполняется материальными псевдоценностями и, как следствие, обезличивается. Супермаркеты, гостиничные номера, кредитные карты, автомойки, банкоматы и множество других транзитных точек, которым люди посвящают большую часть своей жизни – таков диегетический мир Седьмого континента глазами Ханеке. Холодное пространство, насквозь пропитанное договорными отношениями человека со всем возможным и невозможным. Непропорционально увеличивающаяся территория, где, посреди избытка товаров и комфорта бродят, взявшись за руки, два невидимых брата – анонимность и отчуждение. Но то, что отчётливо видно зрителям с экранов их телевизоров или компьютеров, также являющихся частью этого мира, приобретает абсолютно иной характер, когда люди перестают смотреть и вновь погружаются в повседневность, растворяясь в делах и привычках. Видимо, смерть или, лучше сказать, самопожертвование главных героев для Ханеке – это далеко не идеальное решение проблемы, которой посвящена первая часть его «холодной трилогии». Это – лишь один из возможных вариантов. У Ханеке вообще нет никаких особых пристрастий ни к субъективным, ни к объективным категориям человеческого бытия. Он как-то очень свободно лавирует между ними, успевая при этом использовать в нужных для себя целях их универсальные принципы. Поэтому, финал картины, при кажущейся очевидности, неоднозначен в своей трактовке. Невозможно узнать заранее, достигается ли освобождение подавленных при жизни чувств в условиях изоляции от внешнего мира или же последний шаг семьи Шобер так и остался их роковой ошибкой, поместившей три новых имени в конечное убежище человеческого духа, средь невысказанного и необъяснимого.

Очень противоречивая для меня кинокартина. С одной стороны, она целиком и полностью состоит из крупных планов бытовых мелочей, которые настолько меня восхищают, что первые 40 минут фильма можно пересматривать периодически, как какую-нибудь короткометражку. Но с другой стороны внезапный финал, который то ли перечёркивает размеренную жизнь семьи, то ли наоборот, является следствием оной. В любом случае, финал смотрится с широко открытыми глазами. Он неприятен и в какой-то степени страшен. Начинается всё потрясающе. Дело касается не сюжета, а манеры подачи. Лиц не видно, нам показывают лишь мелкие движения героев крупным планом. Это правда смотрится превосходно. Маленькие отрезки бытовой жизни. Рука одёргивает занавеску. Ноги находят тапочки. Ботинки шнуруются. Причём с характерным звуком шуршания шнурков и лёгкого поскрипывания кожи - шикарные кадры. И всё в таком духе. Я пребывал в неописуемом зрительском восторге. На пути к неожиданному финалу встречаются некоторые неожиданные повороты, чтобы не дать зрителю заскучать за наблюдением за жизнью обычной европейской семьи. Причём ничего не объясняется. Никаких причин, это просто происходит. Как, например, остаётся так и не ясна причина депрессии брата главной героини. Но потом начинается финальное очищение. С этого момента смотреть фильм становится тяжеловато и чем дальше, тем эта тяжесть усиливается. Можно её усилить, кстати, ещё больше, если представить, что в унитаз летят не австрийские купюры, а российские. Я не умею умно и красиво рассуждать о подобных фильмах. Говорить об экзистенциализме кинокартины, парадигмах отчаянного мироздания, сосредоточенности на психологизме и ярко выраженных предельных ошибках каузальной атрибуции. К чёрту пафос. Мне фильм очень понравился. Нет, не так. Будет правильнее сказать, что фильм вызвал массу эмоций и я считаю его шедевром европейского кино. Хотя рыбок жалко. 9 из 10