Легенда о Нараяме

Единственный простой способ подвести итог этого фильма — назвать его шедевром, который необходимо увидеть каждому. Он один из самых красивых в японской эстетике, его цвета насыщены и выразительны: зимние эпизоды дают ощущение холода, весенняя зелень — чувство возрождения. Описание мрачности и красоты жизни графично и одновременно наполнено юмором, жёсткостью и глубиной смысла. 'Легенда о Нараяме' похожа на антиутопию в бедной деревне феодальной Японии. Её жители не только живут на природе, но и сами являются частью природы. На фоне прекрасного селенья, расположившегося в пышном ландшафте горной долины, люди живут почти как животные, в зависимости от количества пропитания, накопанного из земли. Они грязны, голодны и порочны. Бьют и продают слабых и безответных, потому что у животных кто сильней, тот и прав. Спаривание, еда, выделения, смерть - всё рассматривается ими без стыда как одинаково элементарные и необходимые для выживания функции. Но они же и человечные. Мелочные в один момент, гордые и благородные в другой, а иногда любящие, жаждущие и смелые. Контрасты характеров создают много комичных моментов, но изображённые крайности говорят о том, что это чрезмерно преувеличенный пересказ древней легенды, а не правдоподобный культурный портрет. Путешествие к кульминации фильма предсказуемо мрачно, но в нем есть абсолютная красота, проливающая свет на происхождение азиатских духовных практик. Жизнь драгоценна, потому что она непостоянна. И если, приняв цикличность рождения и смерти как данность, хорошо подготовиться к своему уходу, жизнь станет осмысленна и полна, а смерть будет завидна в своей безмятежности.

Дикие люди, эти японцы, и нравы у них дикие. Где это видано, чтобы дети уносили престарелых родителей умирать в пустынное место на горе? Вы скажете, что и в нашем фольклоре злая мачеха посылает отца в лес с дочкой, чтоб там её оставить. Так ведь мачеха у нас однозначно злая, жизнь её потом изрядно потреплет за её дела, а дочку не только спасёт, но и в выигрыше оставит. А в японском фольклоре убивать стариков - честь и достоинство. Не, это выше моего понимания... 19-й век. В глухой деревушке демографический кризис - в преддверии зимы слишком много ртов в каждой семье. От детей, особенно мальчиков, избавляются - их тельцами можно удобрять огород. И это даже может стать предметом шутки. Весёленький такой юмор. Девочек оставляют в живых - их можно продать за соль. Жениться имеет право только старший сын в семье, младшие остаются бездетными батраками. Жизнь жестока в этой деревне, сельчане могут устроить скорый самосуд над провинившимися соседями, таким образом избавившись от лишних проблем в будущем, да и вообще всё подчинено исключительно целесообразности. В том числе, и верования. Главная героиня - ещё крепкая старуха, даже зубы у неё все целёхонькие. Но она собирается на гору Нараяма, потому что таков священный обычай, и она простить не может своего мужа, который когда-то, нарушив этот обычай, сбежал из деревни. Основной посыл фильма, как мне видится: пожил сам - дай пожить другим, вовремя уйди, не теряя достоинства. Тогда твоя жизнь и смерть будут исполнены смысла, как у всего живого в природе. Кстати, животный мир в фильме представлен разнообразно, и люди находятся как бы в одном ряду с ним, по замыслу автора. Но выглядит это несколько иначе - человек в фильме нередко ведёт себя более по-скотски, чем скотина. И жители деревни не опустились до этого - на самом деле, они никогда и не поднимались, так и жили всегда в низости, а их верх духовности - заставить сына убить себя. Поступать правильно - это делать то, что послужит для блага окружающих. Казалось бы, разве можно с этим спорить? Но в 'Легенде о Нараяме' это подразумевает и убийство близких людей, и не только слабых и беспомощных, и не только напрямую - порой исподтишка... Я понимаю, что большая часть всяких разных смыслов фильма от меня укрылась, потому что я представитель иной культуры, для которой невероятно чуждо то, что свойственно японцам. Но он зацепил меня не только своей дикостью и животным эротизмом, но и красотой, суровой и в то же время какой-то беззащитной. И да, фильм навёл на размышления о сущности человека, а этим далеко не каждая картина может похвастаться. Стоит добавить, что фильм является ремейком ленты Киноситы, которая, в свою очередь, основана на рассказах Ситиро Фукадзавы. В 1983-м году получил Золотую пальмовую ветвь на Каннском кинофестивале. 9 из 10

<i><i>- Есть ли во Вселенной хоть одна стоящая вещь? - Да, сила любви. Нисаргадатта Махарадж «Я есть То»</i> </i> С вертолета снимать непросто, но даже трепет оператора не бросит тень на величие горного пейзажа зимой. Тысячелетние хребты-исполины, устланные белоснежной гладью с лоскутами лесов, наплывают друг на друга под гипнотическую колыбель ветра и фуэ. Тебя же вдруг наполняет тревога природы необъяснимой. Этюд в сумеречных тонах и восхищает и пугает. Лишь в конце вступления минор переходит в мажор, а седая пустыня разбавляется горсткой хиленьких минка. На этом красота делает долгую паузу. Сёхэй Имамура спускает нас со своего вертолёта на вершинами отрезанную от мира крестьянскую землю, где холодную безупречность общего пейзажа сменяет жутковатая реалистичность деталей. Он был не первым, кто экранизировал повести Ситиро Фукадзавы «Сказ о горе Нараяма» и «Человек из Тохуку», основанные на древнеяпонской притче. Само предание о ритуале «избавления от старухи», как понимается, прожорливой и уже бесполезной, стало сюжетом одного из ранних аниме в начале века, но книгу писателя перенесли на экран только в 1958-м. Сделал это не менее почитаемый маэстро японского кино Киносита. Несмотря на общий сюжет, стилистически, а следом и концептуально, «Легенды» отличаются. Киносита сознательно снимал всё в павильонах, его фильм – это кабуки, театр, стиль, декорации и даже условности. Место действия в нём вторично, сама суть притчи с переживаниями сына и матери выставлена на первый план и рассмотрена под микроскопом. Имамура берёт шире, помещая героев в конкретные крайне жесткие внешние условия, однако от этого нисколько не теряет и во внутреннем наполнении. Подробная природа здесь служит метафорой. Человек–животное – это, конечно, не в бровь и не в глаз, а в лоб, но зритель всё равно падает от шока. Метафора проста, да точна. Ведь, если б не ружья, то эпоху утопающей в удобрениях, небритой и воняющей деревушки можно было б смело назвать, например, средневековой: дикие времена, дикие нравы. Кстати, сказание о Нараяме и ведёт своё исчисление примерно с десятого века, а споры о том, существовал ли ритуал убасутэ на самом деле, не утихают до сих пор. В Японии с её культом почтения к долголетию маловероятно, но нельзя ведь полностью исключать этот ужас в столь отдалённых от цивилизации селениях. В конце концов, притча есть притча – упражнение воображения для практических выводов. Покуда жизнь не жизнь, а борьба за неё, с голодом в том числе, человеку разумному тяжело отслоиться от неразумного. И не важно, какой за окном век: десятый, девятнадцатый, как в кино, или двадцать первый. Встречаются мнения, будто метафора обманчива, а сам убасутэ и есть акт человеческой дифференциации и инициации среди животного мира. Сомнительно. Да, это - ритуал, но нет в нём истинного божественного смысла. Хоть старейшины во время церемонии прощания убеждают, будто на вершине горы, куда сын должен отнести мать в последний путь, её встретит Бог, реальный смысл действа связан лишь с практической пользой. Для касты понимающих, конечно. В дикой природе первыми погибают самые беззащитные и бесполезные: старики и детёныши. Слабые иждивенцы. В деревушке «Нараямы» многое как в дикой природе. В особо тяжелые годы даже от лишних новорождённых избавляются: дочерей продают, а сыновей просто выбрасывают на улицу. Что уж говорить о «пенсионерах»… Первобытный порядок, как известно, умер с появлением прибавочного продукта, а у наших крестьян такового нет. Преодолеть «животный» барьер без него можно, но сложно. Если в убасутэ имеется некая человечность или божественность, то она, прежде всего, в готовности идти на самопожертвование ещё здоровой матери по имени Орин. Да, отчасти это слепая вера в священность архаичного обычая, но в то же время понимание его практического смысла. Жертва матери куда более осознанна и добровольна, чем иное самурайское сеппуку: невестка сына в положении, а, значит, кто-то должен освободить место. Да и нет никакого греха в том, чтобы верить в пустые или навязанные идеалы. Десятки миллионов ради них погибали, погибают и будут, увы, погибать. Но в историю войдёт не то ради чего, а то как. Орин готова это сделать с честью, смелостью и достоинством. Она даже искренне презирает пропавшего мужа, не пожелавшего отнести свою мать на вершину горы: «Таков уж закон и доброта здесь не причём. Но твой отец не смог выполнить свой долг… опозорил нас». Сосед Матай - ровесник, ему также семидесятый, а, значит, и его время пришло. Но он цепляется за жизнь всем, чем может: последней слезой, рывком сломанного ногтя, усталыми от крика связками. И разве обвинишь его в этом? Разве достойно презрения нежелание замёрзнуть или стать добровольным кормом для воронья в скалистой глуши? Каждый из них прав по-своему, но логика человеческого развития спустя десятилетия сама определит, что именно позиция Матая естественна, а, значит, вечна. И нет в мольбе о жизни позора, о котором кричит его молодой сын, ещё не представивший хорошенько, как и его когда-нибудь поднимут на гору. Что же может разрушить жестокий обычай, помимо экономического прогресса? Прогресс самого человека. Если сын Орин Тацухей вначале петушится с лозунгом «я не такой, как отец», то чем ближе к делу, тем больше любовь к матери вытесняет почтение к противоестественному закону. Любовь, любовь… сильнейшая из сил оказывается мощнее традиции и даже нужды. Она порождает отличающее homo sapiens сомнение. Наверное, правы и экзистенциалисты – смысл и ценность жизни открывается лишь перед лицом смерти. Даже если эта смерть не твоя. Визуальное великолепие возвращается к нам, когда сын ступает на гору с матерью, когда удаляется от дома-хлева в чистую природу, когда вновь выпадает снег, символизируя цикличность бытия. В операторских приёмах узнаётся влияние австралийского шедевра «Пикник у висячей скалы», где восхождение также становилось обрядом перехода между мирами. Но если полотно Уира красиво от начала до конца, то Имамура за предыдущий двухчасовой «земной» период слишком увлёкся правдоподобием. Натуралистичность сцен поедающей и совокупляющейся природы такая, что National Geographic отдыхает, но и она не идёт ни в какое сравнение с шоком от нравов некоторых персонажей деревушки. Остаётся лишь удивляться, как в 83-м это пропустили в советский прокат. Зритель, однако, шёл не на скотоложство и прочий трэш, а на экзотическую ещё эротику. У Имамуры она довольно стандартна, но обладает сильной животной энергией. Впрочем, какое ему со всем трэшем было дело до того, что даже иной насмотревшийся зритель отвернётся от экрана? Тогда это называлось понятными для европейца приёмами. Тогда этим, в том числе, прокладывалась тропинка к Каннам.

'Смотрели легенду о нарайяме? Этот фильм о становлении человеческой нравственности. Матриархат, семья, три сына. Старший равен человеку. Средний сын равен животному. Младший ниже животного. Фон: сравнение с миром животных по общей линии - продолжение рода, стремление к чувственным удовольствиям. Мораль: мое на втором месте, интересы целого на первом. Старший всю картошку раздал и не заметил как остался с пустыми руками. Среднего сына, его отношения с женщиной (женой) показывают на фоне пары бабочек, других животных. Он недалеко от них ушел. Младший зоофил. У него нет исторического будущего. Естественный отбор сменяется социально-нравственным отбором. Не убий, не укради и т.п. в генах через историю (всю семью, где родившихся мальчиков убивали, а девочек растили на продажу, закопали живыми в яму). Весь род извели. Смотрела этот фильм и у меня мозги работали, крутились. Почему это показано, а это сказано. Вопрос старшего сына жене: тебе хорошо, после интима озвучили затем, чтобы показать, что даже в этом он не для себя, а для другого, другой, вернее. Я так понимаю. Поражает, что в этом фильме все - слово, кадр работает на идею. Фильм был не понят. Все выходили из кино и смотреть друг на друга не хотели, стыдно. А фильм о становлении нравственности через отбор и естественный и культурный.'

XIX век, Япония. Затерянная где-то среди скал и долин небольшая деревушка страдает от голода, то и дело гадая, наступит ли для нее следующая весна. Жизнь, протекающая по средневековому укладу, сводится в основном к добыче пищи да работе в поле, направленной на то, чтобы опять же получить пищу в будущем. В каждой семье, где лишний голодный рот существенно снижает шансы на выживание, действует следующий обычай. По исполнении 70 лет, пожилых членов семьи относят на священную гору Нараяма, дабы отправить в последний путь - в лучший (на что остается лишь уповать) мир. Картину открывает прекрасная снежная панорама: занесенные белой пеленой цепочки гор, холмы, стройные ряды деревьев, скромные лачуги. В одном из таких домишек и ютится семья, в которой 69-летней Орин - женщине на удивление энергичной, бодрой и духом и телом - вскоре предстоит отправиться на Нараяму. Старший сын любит ее и не желает для своей матери подобной участи, однако мудрая женщина, у которой вот-вот появятся правнуки, понимает, что должна уйти. Весна сменяет зиму, природа вокруг расцветает. Люди, подвластные зову, который выше их понимания, предаются любви. Параллельно, камера демонстрирует нам, что и в животном мире эти негласные законы обстоят точно так же. Тема продолжения рода, смены молодым поколением старого, является здесь одной из ключевых. Вот только жителям деревни, доведенным до крайней нужды, от детей периодически приходится избавляться. И выживают даже не сильнейшие, а наиболее полезные. Девочки, например, имеют большую ценность, так как их можно продать или обменять на соль. Медитативность ленты, ее неспешное повествование, словно подстраивается под мерный, однообразный ход жизни, что изо дня в день, из года в год, протекает в деревне. По темпу и атмосфере, 'Легенда' имеет схожесть с некоторыми фильмами Акиры Куросавы, например, с 'Семью самураями', где также фигурируют бедные крестьяне, вынужденные выживать в суровых условиях. Красота здесь граничит с жестокостью. Дивные виды природы временами сменяются сценами пожирания животными друг друга. Так, сначала грызуны съедают мертвую змею, а затем уже другая змея обедает их неудачливым сородичем. Убивать себе подобных ради выживания приходится и человеку, что, в данном случае, делает его частью природы, практически равным представителям животного мира. Вообще, тема цикличности проявляется в фильме на всех уровнях, моментов, символически ее отражающих - довольно много. Так, друг друга сменяют времена года, старые уходят уступая дорогу молодым, а молодые, относя своих родителей на гору, уже начинают задумываться, что через несколько десятков лет и им суждено будет оказаться на этом самом месте, словно по некому наитию свыше, по законам, от них не зависящих, а подчиняющихся лишь единому строгому, но справедливому хозяину - жизни. Вот и в конце картины выпадает снег. Все завершается как начиналось. Круг замкнулся - цикл пройден. 8.5 из 10

С неумолимостью синоби в горную деревушку незаметно вошла глубокая осень. Багряные листья кленов-момидзи торжественно откружили свой последний бал и смиренно съеживаются под ногами затяжных предрассветных туманов. Уже исчезли паутинки в траве и стал неслышным хрустальный перезвон ручья. Лишь оголтелое вороньё ещё злее начало кружить прямо над головой, норовя исподтишка клюнуть усталого крестьянина. Одна снежинка, вторая – и вот уже хлопья небесного снега, подарка горы Нара, начали робкими мазками менять стылую черноту. Счастливая улыбка появилась на изможденном лице Тацухэя. Его старой матери повезло – она теперь очень скоро замёрзнет. Поставленная по новелле Ситиро Фукадзавы картина «Легенда о Нараяме» (1983), в отличие от одноименной работы Кейсуке Киноситы и «Goryeojang» Ким Ги-Ёна, предназначена преимущественно для европейского менталитета. Каждый кадр, каждый эпизод нарочито прост для восприятия. Вот охотник без лишней суеты стреляет в выгнанного из-за деревьев зайца. Вот мечется, страдая из-за женских отказов, дурнопахнущий Рискэ. Вот старая Орин зовёт соседей на праздник прощания, угощая их специально припасённой для данного случая бутылью саке. Вот только все эти понятные по отдельности моменты неумолимо сплетаются в странное и шокирующее полотно. Главный приз Каннского кинофестиваля в 1983 году режиссер Сёхэй Имамура и получил именно за умело созданное, непривычное для европейца, усиливающееся с каждым кадром тягостное чувство. Сын несёт старую, но вполне здоровую мать умирать в горы. Он очень хороший сын. Ведь так заведено веками. Дожил человек до семидесяти – отправляйся на усеянную белоснежными костями, исклеванными птицами Нараяму. Тебя ведь щедро одарил жизнью бог горы – вон каждого второго младенца обычно выбрасывают прочь или меняют на соль, если повезло с девочкой. Ничего удивительного нет и в погребении заживо семей, когда их член вдруг будет уличен в преступлении. Голод, понимаете, есть нечего – отсюда и местные вековые обычаи. То, что хорошо для фестивальных наград, не укладывается в осознании. К дьяволу Они всю эту ориентальную философию смирения. Голод у них хронический, видите ли. В лесах шныряют зайцы, в ручьях плещется рыба. Кругом все зеленеет, у крестьян в хлеву лошади и в каморе ружья. Злой даймё или добрый сёгун излишки риса не реквизирует. Да и повседневные заботы захудалых аграриев не предполагают поиск пропитания в режиме 24/7. Тут бы некоторым в очередь записаться на свидание с соседской собачонкой, а то девушек маловато (в детстве на соль выменяны), а вдовушке целоваться бабочка-муж не велит. Или песенку про старуху-ведьму сочинить, у которой до сих пор зубы в порядке. Впрочем, та, измученная общественным мнением, себе их об камень вышибла, одной заботой меньше. Ну, ладно, пасынки Восходящего Солнца в отличие от жителей тундр и пустынь, где ещё и большие проблемы с водой и температурой, косорукие и недалёкие. Но можно ведь просто податься в другие края в поисках мало-мальского счастья, если не судьба кур-коров растить или репу-рис сажать. «Мацуе, ты искусна в любви, но не в разведении огня!». XIX век заканчивается, японский железный занавес снят, прожорливой экономике нужны бесконечные руки. Но нет – сегодня я несу на закорках смиренную мать, а через пару десятков лет сын понесёт меня в последнюю дорогу, и так будет всегда. Разумеется, Имамура осознанно подводил зрителя к такому всплеску. Ведь это же легенда, сказание. У всех народов в сказках мачехи детей в лес отправляют. К Серому Волку там, или к Морозко. А в Японии стариков на самом деле лелеют и уважают. Вот только синонима слову 'убасутэ' в других странах нет. Гору Камурикияму (префектура Нагано) в Убасутэяму не переименовывают. А вице-премьеры и министры финансов, как Таро Асо, открыто не советуют исполнительным людям преклонного возраста быстрее умирать для снижения социально-экономических проблем. Недавно это было, в 2012 году. Сказка – ложь, говорите… <i>- Может, не будем мою жену закапывать вместе с остальными её родичами - просил Кэсакити – она, хоть из их деревни, но картофель не воровала, она давно живет с нами, беременна моим ребенком…</i> Хлопья снега бесстрастно покрывают погребальным саваном неподвижное тело Орин. Она прожила жизнь правильно, у неё хорошие дети и внуки. Бело-розовые цветки вишни, зеленые побеги бамбука, пурпур астр никогда не переживают зиму, возрождаясь лишь в своём потомстве. Старый Матаян зря цеплялся за никчемную жизнь, грызя веревку и позоря своего сына. Время цвести – время увядать, и надо с достоинством прожить свой последний месяц осени. Хлопань крыльев черных воронов-падальщиков становится всё громче. Нараяма прияла к себе новую гостью.

Этот фильм был мне предложен в качестве совета, чтобы понять менталитет японцев, понять причины их нынешнего высокого уровня экономического развития. Сказать, что для этого нужно смотреть именно этот фильм – неправда. Что в этом фильме? В этом фильме, бесспорно, показана высокая степень трудолюбия японцев, что отражается уже в их генетическом коде. Работа оператора превосходна, показана красота животного мира, природы. Сюжет непонятен, чтобы что-то понять нужно пересматривать фильм несколько раз. Непонятно почему нужно было относить мать на эту гору, если она была в полном здравии, приносила пользу семье, ловила рыбу, была полноправным членом общины. О моральной стороне вообще не стоит говорить, поскольку для русского человека такое не может быть приемлемо, ибо для нашего человека первостепенным должно быть уважение к старшим, беспрекословная забота до самой смерти. Финал отвратителен. Если сидеть в теплой комнате и смотреть романтическую картину прощания матери с сыном, который оставляет ее в холоде и на растерзание стервятникам и считать это нормой – то это аморально. Никаких мыслей после просмотра фильма не остается. Даже и оценку не хочется ставить, чтоб не портить общий рейтинг фильма. Если и ставить, то максимум 6 из 10

Все не как у людей у этих японцев: у нас гора - это гора, а у них - 'яма'. Убасутэ-яма - гора странной формы в префектуре Нагано, куда согласно жестокому средневековому японскому обычаю убасутэ (в переводе с японского 'отказ от старухи') отводили или относили, судя по степени сопротивления, считающихся обузой пожилых односельчан, которым за 60. После ритуала прощания их оставляли умирать в одиночестве. В фильме вроде бы упоминается цифра 70, но в памяти сохранилась все-таки - 60. Или за 20 лет текст перевода стал более политкорректным, и возраст - 60 лет - изменили на 70? Может, для проверки этого факта следует изучать японский язык в качестве профилактики от старческого маразма, как японцы учат русский? С того далекого летнего дня 1984, когда я сбежала с уроков с симпатишным одноклассником в кинозал 'Россия' на Пушкинской, чтобы посмотреть какую-нибудь легкую сказочку о любви (И название завораживающее: 'Легенда о...' Ага! Облом был тот еще!), царапающее воспоминание о бесчеловечных нравах маленькой затерянной в горах деревушки запало в душу и бередит ее по мере приближения к роковой черте...: ) Может быть, пора удалиться от цивилизации куда-нибудь в Тибет? 'Москвичей испортил квартирный вопрос...' Все не как у людей у этих древних диких японцев... В ручьях полно рыбы, в лесу - зайцев и косуль, у них есть ружья и лошади, а они бедствуют, убивают и продают младенцев и воруют еду друг у друга. 'Видно, в понедельник их мама родила...' За это, видно, они маму и того... на гору... А какова зависимость от общественного молодежного мнения? Из-за того, что пара непуганых идиотов распевали частушки о ведьме с 33 зубами, надо же было шарахнуться челюстью о камень да еще прибежать на праздник, чтобы предстать перед ними в растерзанном и окровавленном виде... Старушка-самурайка, мини-харакири... Не понимаю я этих японцев! Да нет же! Это просто экзотическая легенда, философская притча! Не было такого, не было... С VII века согласно Уставу каждого города родителей почитали и уважали, стариков освобождали от налогов и податей. А может, это 'жжж', то есть эти законы, были приняты неспроста? Трудно сочинять отзыв о фильме 20-летней давности, увиденный в детстве. Врезавшиеся в память картины как серьезное послание в будущее сейчас воспринимаются критически и провоцируют на стеб. Да и качество сохранившейся записи киноленты оставляет желать лучшего. Кстати, роман с симпатяшкой-одноклассником так и не состоялся...

Вот смотрю, как много зрителей насладилось этой лентой и даже неудобно правдиво описывать все мои впечатления от этой картины. Встречаются даже отзывы, в которых сравнивают фильм с 'пищей для мозга'. Что тут скажешь - каждому свое. Мне фильм совсем не показался выдающимся. Имамура использовал уже давно опробованные визуальные решения. В его картине можно отметить не одну цитату на картины Синдо, 'Токийскую историю' и 'Эдогава Рампо: Ужасы обезображенного народа'. Откровенные сцены в потемках не могут не напомнить и сравнительно недавно (относительно выхода фильма) вышедшую дилогию об империях Нагиса Осима. Конечно Нараяма старается шокировать и обескуражить зрителя. Да и зритель ко всему этому вполне готов. Мы ведь говорим о начале восьмидесятых - времени расцвета каннибальских жанровых картин. Нараяма же просто предлагает страшную восточную притчу, которая совершенно неожиданно становится актуальной. Думаю, что все дело в самой теме. Леденящий душу обычай убасутэ заставляет нас долго размышлять об отношениях с родителями и детьми, социальной ответственности и пенсионной реформе. А если продолжить размышления, то все приходит к несовершенству общества. Строгое японское принятие смерти как факта не могло не взволновать европейскую и американскую аудиторию. Да и неестественный для большей части мировой аудитории колорит всегда допускал возможность расщепления выводов: мы же не такие, а проблема конечно есть. Анализировать успех фильма кажется мне делом заведомо проигрышным, ибо я уверен в его сиюминутности. Выйди этот фильм годом позже или раньше, не попади он на Каннский фестиваль - то быть ему мрачной закоулком для любителей истории кино. Ведь по всем параметрам он мало отличается от 'Злодея' Масахиро Синода или уже упомянутых 'Страданий обезображенного народа', равно как и от множества других японских картин. Признание этой ленты Имамуры скорее подтверждает тотальную поверхностность в понимании японского кино. Что же касается темы убасутэ, так не менее пронзительные истории можно почерпнуть и из Втхого Завета (Давид и Авессалом, Исаак, Моисей, Илия). Сводя все воедино кратко резюмирую: визуальные решения мало того, что неоригинальны, так еще и достаточно спорны. Взять хотя бы постоянные затемнения. Сама же по себе история несет в себе точно такой же морализаторский запал, как и древняя притча про вырванное сердце матери, рассказанная Виктором Павловичем 'Антибиотиком' (из 'Бандитского Петербурга'). Нет ни симпатий, ни раздражения. 4 из 10

Можно предположить, что в фильме, снятом по книге Ситиро Фукадзавы «Человек из Тохоку» рассказывается о поселении айнов, одном из этнических меньшинств Японии. Они не только культурно, но и антропологически отличаются от обычных японцев. Но, так как айны не занимались земледелием, то такое предположение под вопросом. Хотя это и не так важно. Здесь главное почти документальное погружение в жизнь племени, живущего практически по законам первобытнообщинного общества. Живя такой замкнутой жизнью, они не воюют с природой, а только немного отвоёвывают небольшие островки жизни, чтобы хоть как-то прожить. Вся их жизнь, это есть восхождение на священную гору Нару, куда уходят старики умирать, освободив место следующему поколению. Ведь даже звери редко умирают в обществе своих сородичей. Они тоже обычно предпочитают умирать в одиночестве. Но, у старой Орин, видно сбились часы жизни. Не смотря на свой пожилой возраст, она ещё полна энергии помогать своим детям. У неё даже ещё не начали выпадать зубы, что пугает её соплеменников, которые уже начали считать её ведьмой. Её сын, наконец, то открыл ей тайну судьбы своего отца, который пропал много лет назад и ей уже пора подниматься на Нараяму. Ведь там, вoроны уже ждут свежей порции человеческой плоти. Главное, чтобы пошёл снег. Ведь если идёт снег, она будет освобождена от боли. 8 из 10