Часы

Если время – это вода, то я – вопиющая в пустыне. Время разрывает мои кишки. Перезагрузите мой компьютер… Я не прочь вернуть целочный жирок на бока, а в уши зарядить Over the Rainbow, но кто вернет мне вдохновение… Прятать бухло в платяном шкафу, чтобы вечером, подкрепившись, нести околесицу… А теперь по-трезвому. Это случилось за четыре года до увольнения в город Джина Келли и Фрэнка Синатры. В то памятное воскресенье в Большом Яблоке не прозвучало ни одной песни и не было исполнено ни одного танцевального па. Джуди Гарленд 23. Она звезда и жена режиссера. Может экспериментировать с образом в том возрасте, когда, к примеру, Бетт Дэвис только начинает играть в кино, а Кэтрин Хепберн до него еще не доросла. В 23 Джуди начинает стареть. Голос и ножки – все при ней, но вот щечки, незаметно, начинают припухать. Для меня «Часы» особенный фильм. Это такая золотая сердцевина, очень лиричная, не пытающаяся эксплуатировать шаблонный образ Гарленд. Наоборот, «Часы» стремятся запечатлеть будни, простое течение жизни, простую Джуди, родом из Миннесоты, и то, как этот поток однообразных волн прорезает волшебство, смотришь на него – обыденное, а когда он исчезает – свет тускнеет, краски меркнут… Как и режиссура Миннелли. Он рассказывает историю – историю о любви, понятную каждому, но прячет за этой простотой диковинных животных и драгоценные жемчужинки. Вы ждете, что Джуди будет отбивать чечетку, раскрываться в танце, но в первой же сцене Джуди теряет каблук. Вы ждете, что сердце Джуди переполняют чувства, она не в силах сдерживать себя, и тут же подпоет молочнику, сидя в его грузовичке, но Джуди в ответ многозначительно улыбается и уходит в сторону. В «Часах» искать Джуди нужно в других сценах. Остановившись в 1945 году, я понимаю, что Дороти уже выиграла билет в один конец, а Звезда еще не родилась. Лирическая Джуди – это город как Элис для одного солдата Джо. Она задумчиво-загипнотизирована, почти что влюблена, звонит другому парню, но в уме и в руках держит его и его зажигалку. Она льет искренние слезы разочарования, когда ее, живую, восторженную, бросают в жерло бюрократии, и то, что казалось поэтичным, судьбоносным, оседает липкой грязью на столиках общепита. Она же – новая Элис, выпускающая себя и впускающая в себя, ставший за сутки новым, Нью-Йорк. Открытый финал – это то, за что я люблю эту картину. Во времена, когда Селин и Джесси еще не родились, а Клаус Кински не научился творить свои безумства, чтобы уютно расположиться в ладонях Жюли Дельпи, я кричу вам – я люблю вас! Ведь вы можете сбегать от меня хоть в море, хоть в Москву, выезжать на обочину на своей десятке и лететь, подальше от меня, рискуя, вовремя не перестроившись, не влиться в общий размеренный поток автомобильного движения. Я смотрю вам в глаза и это то, что вы запомните навечно. 10 из 10