Трудно быть богом

Ловушкой, в которую сознание зрителя угождает еще ДО начала просмотра фильма, является понятие 'средневековья', воплощение которого по какой-то причине надеются увидеть на экране. Нет здесь никакого 'средневековья'. Вообще не стояло такой задачи перед художником - воплотить какие-то характеристики 'средневековья'. И можно сколько угодно спорить о том, было ли в средние века столько говна на улицах или было почище - все эти споры уводят в сторону. Герман абсолютно трезво и холодно показал - что такое мир БЕЗ КУЛЬТУРЫ. Вообще. Без культуры как таковой. Напрочь, без проблеска. Когда мы охаем и ахаем про бескультурие - мы не можем нарисовать себе картину настоящего отсутствия культуры. Подлинного отсутствия. Картину того, как это воплощается во всем нашем существовании: в быту, в речи, в поведении. Мозг не позволяет этого сделать, защитные механизмы срабатывают. А Герман - смог. И получилось страшно. Отвратительно, страшно, но убедительно и правдиво. И все перипетии сюжета нанизаны именно на этот стержень. И когда зритель сегодня плюется и кричит о том, какое ужасное омерзительно кино снял Герман, угадывается в нем возлюбленная Руматы - Ари, умоляющая 'Сожми мне ухо! Сильнее! Сильнее! Если мне будет больно - я не буду думать!' Больно думать бедному зрителю, больно. Но Герману, как хирургу, это не важно. Сами позаботьтесь о своей анестезии.

Фильм по мотивам одноимённой повести братьев Стругацких. При съёмках фильма Герман вдохновлялся работами Тарковского и Бергмана. Сам Герман не дожил до премьеры и перезапись звука делалась без него. Главную роль великолепно исполнил Леонид Ярмольник. Кино-арт-перформанс. Нагромождение воняющей и уродливой формы, под смердящими трупами которой лежит масса смыслов. Но что бы их понять, нужно знать контекст. Я бы к таким фильмам писал манифесты, которые зачитывал перед показом. То что озвучил главный герой в финале, практически единственная ясная и чёткая фраза, главное, но не единственное послание. Власть серых, сжигающих книги и подавляющих развитие науки и культуры, рано или поздно приводит к власти чёрных. Чем тупее народ, тем проще его заставить убивать. Но это не единственный посыл. Не менее важный это то, что даже погрузившись в такую среду можно оставаться человеком. Хотя для этого придётся стать немного богом. Это очень опасная концепция, но что бы не смешаться с серо-чёрный массой, не раствориться в ней, придётся думать пошире и поглубже. И самое тревожное и печальное, что у общества погрязшего в невежестве и коррупции возможно нет выхода к просвещению. Визуально не подготовленному и даже подготовленному зрителю воспринимать фильм сложно. Бесконечная чёрно-серо-белая череда бормочущий грязных уродливых персонажей, копошащихся в мокрой глине и убивающих друг друга, с пугающей реалистичностью. Сюжет. В городе Арканар на некой планете, где общество погрязло в средневековом невежестве и где науку и культуру преследует серое братство живут земляне, которых прислали изменить мир к лучшему, но которые ничего не могут сделать. Главный герой Румата Эсторский - одни из таких землян, представляется знатным доном, которого считают сыном Бога. Он уже давно разуверился в людях и перспективах, прожигает жизнь, дерётся на дуэлях и пытается спасти от преследования некоторых учёных. В какой-то момент становится понятным, что власть серого братства сменит чёрное, которые ещё хуже в своей жестокости. Кино естественно провалилось в прокате и не окупило 10-миллионный бюджет, но получило множество положительных отзывов критиков. На церемонии награждения кинопремией «Ника» картина была удостоена семи наград, забрав фактически все главные места. Советую любителям арт-хауса.

Уже экранизируя Стругацких, Герман достаточно последовательно разбирает миф о телесном совершенстве диктатора, противостоящего окружающему беспорядку, который он силится структурировать. В шестой ленте Германа образ тирана обобщен, и мир, где он действует, аллегорически абстрактен, намеренно лишен исторической конкретики, однако, авторская концепция развивается в том же направлении, что в «Хрусталеве» и «Лапшине», правда, с еще большим максимализмом (что для Германа, как мы уже замечали, вполне закономерно), - в направлении деконструкции русского мифа о «сильной руке», якобы так необходимой нашей стране. Для Германа структурной основой творчества всегда оставалось историческое прошлое, довлеющее над личностью: неизжитые кошмары и нераскаянные грехи целых поколений, как призраки, преследовали в его фильмах несчастных героев, а детальная скрупулезная реконструкция примет времени была для режиссера своеобразным способом снятия заклятия, которое прошлое накладывало на жизнь сегодняшних людей. Его кинематограф субъектоцентричен, многоуровневый нарратив всегда выстраивается вокруг нескольких фигур: в «Лапшине» - внутри треугольника Лапшин-Ханин-Наташа, в «Двадцати днях без войны» - вокруг пары Лопатин-Нина, в «Проверке на дорогах» нерв повествовательного напряжения натянут между Локотковым и Лазаревым, в «Седьмом спутнике» повествовательным центром становится генерал Адамов. Однако, в последних двух фильмах Германа формальная структура значительно усложняется: так в «Хрусталеве» Кленский теряется в зазеркалье двойников сталинского барочного кошмара, а концептуальным стержнем картины становится потеря героем собственной идентичности под напором Истории. В «Трудно быть Богом» смысловой доминантой становится противопоставление аполлонического тела Руматы босхианскому уродству расчеловеченного мира. Впервые во вселенной Германа мы видим новое структурное деление и непривычную для него систему оппозиций: он противопоставляет совершенное гармоническое целое распадающемуся, атомизированому множеству. Тирания Руматы становится способом силового навязывания целостности анархическому многообразию: пытаясь собрать мир воедино, герой его уничтожает. Целое здесь не органично, а искусственно, абстрактно, ничего в своей сути не меняя, оно подавляет многообразие, строя свою власть на страхе, которая обрушится при первом же бунте вытесненного. Впервые снимая фильм не на историческом материале, Герман создает емкую притчу о тщетности человеческих претензий на обуздание хаоса: стремясь быть Богом, диктатор пытается превратить мир в свое собственное тело, сделать своей частью, но совершает фундаментальную ошибку – не будучи творцом мира, он пытается стать его хозяином силовым способом. Диктатор насилует свободу других людей: стремясь быть Богом, становиться пародией на Него. Можно смело сказать, что Герман как постановщик эволюционировал от попытки разгадать тайну наваждений исторической памяти до признания тщетности любых титанических устремлений по насильственному упорядочиванию мира. Конечно, Герман занимался в своем творчестве не историософией, а онтологией, временем как условием бытия человека, но оно представало почти во всех его картинах конкретизированным историческими реалиями. Трагическая ошибка Руматы, как ее трактует режиссер, была в том, что он, сам обладая динамичным, темпорально ограниченным бытием, пытался навязать окружающей реальности категорию вечности, искаженно понятую им изнутри тварного опыта. Германа по сути дела всегда интересовала власть репрессивного целого в нашей стране, насильственно созданного и никогда не перестававшего терроризировать свои компоненты. Здесь смерть неотъемлемо связана с насилием, с вторжением публичного в приватное, с нарушением границ личного бытия, в германовских фильмах смерть всегда причиняют, в них само историческое прошлое заражено тлением. По этой причине трупы и призраки – постоянные герои картин мастера, это незахороненные нами мертвецы, постоянно преследующие нас и напоминающие о себе. Герман всю жизнь снимал кино про общенациональную нераскаянность, которая тяжким грузом давит нам на плечи и мешает жить. В экранизации «Трудно быть Богом» смерти всегда предшествует дикая пляска оживших мертвецов, в этом макабрическом универсуме человек умирает неожиданно, не в силах выдержать их натиск. Как следует из фильмографии Германа, единственный метод решения проблемы социального и политического целого в России – тиранический, а способов создания органичного и ненасильственного единства без потери индивидуальности его частей для нас, видимо, не существует. Это, как мне представляется, главная причина обоснованности мировоззренческого пессимизма Алексея Германа, и как художника и как человека, а также основной смысловой итог всей его кинематографической деятельности.

Логический итог всего творчества Алексея Юрьевича – вердикт-приговор человечеству, которое автор великолепной «Проверки на дорогах» под занавес от души накормил совсем иной пищей. Хотелось бы мне употребить подходящее этому фильму слово, да нельзя, правила Дзена не позволяют, хотя в фильме словечко это звучит часто по самым различным поводам. И не только звучит. Стоит предупредить зрителей с особо тонкой и нежной духовной организацией, что нечистоты человеческие на протяжении без малого трёх часов картины придётся лицезреть неоднократно. Впрочем, это не самое страшное. Будут ещё и кровь, и кишки, и оголённые зады, и гениталии (не только человеческие, но и животных). Справедливости ради, отмечу, что снято всё это великолепно, как и положено в картинах Германа-старшего, который славился многолетним тщательным «вылизыванием», если допустима такая метафора в данном случае, каждого кадра своих кинолент. А этот фильм, как мы знаем, режиссёр создавал так долго, что даже не успел до конца его озвучить. Те, кто во всей России, кроме упомянутой субстанции ничего увидеть не могут, радостно покрикивают, что это кино Герман снял о ненавидимой ими Рашке, но, по моему мнению, это не так. Несмотря на то, что в позднем творчестве Германа-старшего явно прослеживаются антисоветские мотивы, в своей лебединой песне большой художник, которым, вне всякого сомнения, являлся этот режиссёр, не стал бы себя ограничивать национально-геополитическими рамками. А в том, что это его последний фильм, он не сомневался, о чём неоднократно говорил в интервью. Напоследок признанный классиком ещё при жизни режиссёр плюнул в лицо всему миру, и цивилизованной Европе тоже, не ограничивая себя исключительно родиной. Плюнул так же легко и смачно, как это делает любой дворовый пацанёнок, сидящий в подъезде, и как это делают персонажи его фильма. Особенно «по-королевски» получается плеваться у благородного дона Руматы, сверкающие плевки которого то и дело вспарывают чёрно-белое, как и положено «по Герману», экранное пространство. Если кто-то вдруг, по простоте душевной, думает, что фильм является экранизацией романа Стругацких – забудьте об этом. Как бы ни измывались над литературным материалом братьев-фантастов Тарковский или Бондарчук, оказалось, что до настоящего Мастера им очень далеко. Это удивительное ощущение – то же название («Трудно быть Богом»), те же имена персонажей и географические названия, та же эпоха (Средневековье), а в совокупности всё совсем другое. Скорее можно подумать, что это экранизирована «Норма» Владимира Сорокина, в этом романе каждый житель условной страны, подозрительно похожей на СССР, ежедневно получал паёк, ту самую норму – нечто коричневого цвета – которую волен был употребить, как ему заблагорассудится, но употребить обязательно! У Владимира Георгиевича, понятно, большинство героев предпочитали свою норму съедать, известно ж «всякое … любит наш народ». У Алексея Юрьевича всё гораздо круче (хотя, казалось бы, что может быть круче Сорокина?): люди живут в этой самой субстанции: месят её ногами, то и дело падают в неё, лежат в ней, ползают, а иногда и размазывают по собственному лицу. Камера, которая уже в «Хрусталёве» начинала жить какой-то своей собственной жизнью, в «ТББ» стала отдельным персонажем. Она провоцирует попавших в поле её зрения на какие-либо поступки, сама при этом безмолвно и бесстрастно всё фиксирует. В неё бесстыдно заглядывают, кривляются перед ней, показываю неприличные жесты, языки, корчат рожи, с ней разговаривают, спорят, а однажды Румата даже в сердцах чуть не отвернул её прочь. Самого же Румату здесь именуют богом, прямо так и говорят ему в лицо «Ты же у нас Бог». Ну, а он после финальной резни озвучивает и само заглавие фильм, загасив этим неожиданно вспыхнувший на мгновение пафос Стругацких. Как же было обойтись без цитируемого на всех перекрёстках «Там, где торжествуют серые, всегда в результате приходят чёрные»? Не обошлось, да, но хрустально-колокольный тон этой фразы тут же намеренно снижается следующей репликой, и сквозь плевки в кулак Румата изрекает «напиши про меня, что Богом быть трудно». Относится это не только и не столько к Румате, сколько к самому Герману. Конечно, ему трудно быть богом. Творцом с большой буквы, в конце жизни очутившемуся в мире, в котором непотребность – это норма. Тщательно фиксировать все его уродства и изъяны, наблюдать за творимыми здесь ужасами, выкристаллизовывать в красивейшие кадры бесконечные массы грязи, гниющей плоти, мочи, рвоты и прочих выделений. Трудно, грустно и тоскливо быть богом этого мира. Мира, который создал Герман. ПС. По-настоящему прекрасен средневековый джаз, которым начинается и заканчивается картина.

Фильм чёрно-белый, снят на узкий фокус, то есть, всё крупным планом, никаких общих видов и всё в каком-то дыму. Выдаётся за некую созданную режиссёром атмосферу, но на деле - способ отказаться от сложной работы с декорациями и фонами, столько необходимыми при съёмках исторической обстановки, Средневековья, в данном случае. Сюжет отсутствует. На протяжении всего фильма перед объективом с чавканьем проходят грязные люди, которые под нос о чём-то переговариваются между собой. О чём именно - понять невозможно: шесть лет постпродакшна оказалось недостаточно, чтобы сделать речь актёров хоть сколько-нибудь разборчивой. Если нам хотят сказать, что это мы, а наша жизнь выглядит так, то это просто клевета - большинство людей не такие и жизнь гораздо привлекательнее. Но вообще, на самом деле, не совсем честно с моей стороны судить это кино, на которое меня притащила знакомая, претендующая на звание интеллектуалки. Дело в том, что примерно через 25 минут после его начала я уснул и проспал около часа: чавканье и бормотание действует, как шум моря. Когда я проснулся, на экране не изменилось ничего и я, посмотрев ещё немного, стал спать дальше. После фильма плевалась даже моя знакомая. Пожалейте себя. Не смотрите.

Земля далеко - так забудь ты о доме. Румата Эсторский, лишь стисни эфес. Хамахарская кляча ночною порою Везет тебя в дикий Икающий лес. Я пропустил это в 2013м. Жена вытерпела 10 минут и засобиралась из кинозала. Я, преданный подкаблучник, за ней. За те 10 минут в кино я был предельно ошеломлен, боже, я даже не понял, что Ярмольник и есть Румата. И вот, не прошло и декады, как я посмотрел это. Заканчивал в два ночи. Браво, Алексей Герман. Без какой-либо привязки к тому, удачная это экранизация или нет, осквернил он труды Стругацких или наоборот (хотя нет, тут даже говорить не о чем, Трудно быть Богом 2013 максимально далеко от популяризации книги). «Браво» просто за тот труд, который был вложен в это полотно. За дичайшую трудоемкость, в которой был рожден фильм. Не нужно читать что-то о съемках, о создании картины, чтобы понять – в творение были вложены нечеловеческие усилия. Трудно быть Богом в истории Стругацких. И невозможно в чавкающем, смердящем, пердящем, изгаженном физически и морально средневековье Арканара от Германа. Это не история коммунара Антона, переживающего за светлое будущее отсталой планеты. Это жуть, которая не оставляет даже миллиметра сухого пространства прогрессорству и идеалистам из Института Экспериментальной Истории. Герман безжалостно, как дерьмом по лицу серых, размазал мир Стругацких своим виденьем. Три часа режиссер, капля за каплей арканарской влаги, будет стирать с Руматы все человеческое. И в какой-то момент затащит и тебя в это немыслимое для современных нас место. И то, что в начале ужасало, станет нормой. Спасибо полудокументально-любительской съемке да сплошным крупным планам беззубых лиц с бельмами. Это личный взгляд Германа на вопрос «как сделать человечество лучше», получи кто-то такой шанс. И ответ автора лично я поначалу понял так. Во-первых – человечество того не стоит, во-вторых – для этого нужно быть Богом. Человек не способен поднять такой груз. Как не способны в фильме земляне, глушащие реальность алкоголем. Это про основной посыл. Художественно фильм невероятен. Почему, почему, почему черно-белый? Я бы очень хотел увидеть его цветным. Но, хэй, знаете что? Это ведь реверанс наблюдателям с Земли. Экспериментальным Историкам. Смотрите, как оно все было! И извините, в цвете передатчик не работает. Натурализм. Он зашкалил, потом зашкалил за зашкаливание и пошел еще дальше. Либо принять, либо, как моя супруга, выключать в начале. Что было плохо? История. Если вы не читали книгу или читали давно, то это полное фиаско, шансы разобраться в этом монохромном сплетении рож, туш, плоти минимальны. Кто, против кого, почему, зачем? Ни-че-го не понятно. Даже ключевые персонажи появляются из воздуха и в нем же растворяются. Румата – боец, ученый, ироничный человек. Всем этим Ярмольник Германа пренебрег. То есть, он вроде кого-то побеждает, но ни фига не понятно, как и кого. И, в то же время, некоторые провисавшие моменты книги Герман переработал и внес свои, удачные поправки. И, вроде бы, спасибо, но в целом автор разум зрителя не пощадил. А мог бы. Три часа имел в распоряжении. Однако, давайте снова о главном. О смысле. И со спойлерами. Естественно, ни о какой работе для института на момент, показанный в фильме, речь уже не идет. Это очевидно из сцены встречи землян. Какое тут прогрессорство или ученая аналитика у людей с изломанной психикой. Моральная битва идет за иную ценность - не божественный выбор Руматы, а человеческий. Он ведет борьбу вот с этим словом из пяти букв. начинающимся на Г. и окружающим его снизу, сверху и со всех 360 градусов. Ведь проще всего согласиться с этой омерзительной реальностью и перестать относится к ним, как к людям. Тогда можно будет в праведной ненависти изрубить всех неугодных в капусту, щепки. Но Ярмольник любит людей, которые изо всех сил уничтожают в нем человечность. Это его личная борьба с оскотиниванием, с шагом, когда он перестанет считать жизни окружающих ценностями только потому, что они грязны и невежественны. И как же это сложно, в версии Германа, когда даже тихая и светлая Кира, его якорь в книге - просто еще одна темная, плотская сущность. Но конец написан Стругацкими, и он не в пользу Руматы. Кажется, сцена с последним шагом могла быть понятней и глубже. А она еще сумбурней, чем предыдущие действа. Просто Румата устал, и бросается резать уже сдавшегося и признавшего свою неправоту противника. Какой-то нехарактерный общей канве фильма фатализм. Напоследок огромное спасибо Ярмольнику. Потрясающий образ.

Жалею о потраченном времени. Фильм нарочито выпячивает животно-человеческое дерьмо, грязь, уродство, тупое насилие, кишки и жопы. Делается это намеренно и настойчиво. Редкие разговоры про то, что 'трудно быть богом' - просто болтовня. Убери их - фильм ничего не потеряет. Потому что дерьмо служит не иллюстрацией к идее, а самоцелью. Впечатление, что зрителя запирают в деревенском сортире, окунают голову в дырку и вызывают рвотный позыв. Одновременно в ухо нашептывают слова про человеческую природу, рабов и господ, про то, как трудно богу с людьми... Если зритель заранее предвзят к тому, кто запер его в сортире (режиссер А. Герман, флёр арт-хаусного кино), он, несмотря на испытанное отвращение, будет усиленно думать о смысле слов, об иллюстративности того, что с ним сделали. И рассказывать это другим. Если зритель не предвзят, он скажет правду: меня окунали в дерьмо под предлогом того, что это - метафора. Уверен, если бы апологеты картины не знали имени режиссера, награждений, а в заголовке не стоял бы Стругацкий, они бы не стали вымученно облагораживать то, что заслуживает недоумения и забвения. Поделюсь чьей-то мыслью. Режиссер говорит: вы все говно и живёте в говне. Во-первых, это не так. Во-вторых, если бы это было так, зачем ты это нам говоришь? С целью помочь, вселить надежду на обновление? Нет, ты просто выплескиваешь своё отвращение. При этом заманив нас тем, что снял экранизацию книги. Вот ещё аналогия. Анонсируется, что известный художник рисует искусную иллюстрацию к книге, которую любят. Люди ждут. Наконец, выставка открывается. Заплатив деньги, зрители входят и видят: на полотне щедро размазаны фекалии, воняет, справа видна цитата из книги. Подходит критик и объясняет: режиссер показал, что вы все говно. Любители книги и нормальные зрители - возмутятся и выйдут. Поклонники режиссера или 'не такие как все' от искусства - начнут рассматривать, принюхивать и рассказывать: да, великий мастер показал правду, это ведь наша жизнь, какой реализм!.. В этом смысле картина - лакмусовая бумажка на честность и здравомыслие.

Отношение к данному фильму шло слишком долго, но осталось таковым. Это — шедевр, по визуальной и мысленной совокупности шедевр мирового кинематографа, который, как и предыдущий фильм Алексея Германа-старшего, 'Хрусталёв, машину!', будет впоследствии разгадываться всеми возможными киноведами и историками кино, как сейчас заканчивают исследования над Годаром, Бергманом, Антониони, и другими вышками интеллектуального кино. 7 лет съёмок, 6 лет постпродакшна — всё это прошло за считанные секунды для самого загадочного в своей работе советско-российского режиссёра, который так и не смог закончить свой труд, скончавшись за девять месяцев до премьеры завершённого фильма. Фильм сделан с невероятнейшей работой каждой из технических особенностей, а что впечатляет ещё больше, так это до безумия авангардно максимальное сочетание показанного с переданной мыслью. Все детали, от первой до последней пылинки в грязных обшарпанных бараках, от первого до последнего голоска на фоне рутинной жизни тамошних обитателей — всё сделано невероятно скрупулёзно, для полной передаваемости картины. Картина — главное слово, потому что не зря фильм постоянно сравнивают с творениями Брейгеля и Босха. Ты как будто окидываешь операторским трёхчасовым взором одну из их картин, где каждая деталь достойна своего собственного произведения. В пелене гиперреалистичной манеры, нам показывают не как казалось раньше в повести Стругацких антисоветскую аллюзию — нет; в мире Германа это аллюзия на мир, где живём мы с вами. Его виденье таково, так он пережил, так он чувствовал. Последняя, в отличие от предыдущей, работа, послана не Сталину, а Богу: это не погружение в тот мир тоталитаризма, а погружение в сон, в кошмарный антиутопичный сон. В этом сне все услышанные голоса и вопли маргиналов и глупых людей мешаются в единый звук саксофона, людского инструмента, издаваемый Богом; в этом сне все накопленные грязь и ужас выливаются на свет, бросаясь прямо в лицо самому себе настолько, что приходится это принимать и становится частью общей вакханалии; в этом сне все твои положительные качества и намерения не имеют ценности для других, как бы ты ни старался, как бы ты ни хотел быть лучшей частью этого общества. И иногда этот сон становится явью. Всё, что можно сделать в таком мире, это быть самому себе Богом, основанным на высшей морали, принимать, но не пытаться сделать лучшим происходящее, так как бессмысленно. Ведь если каждый станет доном Руматой, прежде всего, в себе и для себя, то и мир станет лучше, и не будет в нем отвратительного и гадкого наяву. И потому, что мир изменить трудно, но не нужно, а себя изменить еще труднее, вот потому Богом быть трудно. Это и наиболее пессимистичная и одновременно наиболее оптимистичная трактовка. 10 из 10

Авторское кино, трагифарс. Конечно, фильм сложный. Как последний фильм Алексея Германа, как подведение итогов его творческого пути. Смотреть интересно именно как фильм Германа, живущий своей жизнью. Безусловные связи с фильмом 'Хрусталёв, машину!', где сформировался кинематографический язык позднего Германа и его жизненная философия по части тирании и народа. Что бы ни происходило на пути человечества, большинство народа будет жить в дерьме и производить дерьмо. И только единицы, носители культуры, способны произвести нечто отличное от дерьма, искренне надеясь, что делают это для народа, который их же в дерьмо и окунает. Настоящими ценителями остаются всё те же единицы носителей культуры, мастера, книжники. В фильме много неприкрытой жестокости. Серые мрачные тона кадра нагоняют уныние. Полилог и отсутствие нормализации звука вызывают проблемы с восприятием фильма на слух. Многочисленные студийные съёмки создают эффект закрытого пространства и даже телеспектакля. Антураж практически нефункционален. Никто в кадре не умеет обращаться с оружием. Очень странно, что в фильме нет мата, - средневековье же. Для Германа главное постановка кадра, его киноязык фотографичен. Повсюду серая жижа. Дерьма, как такового, нет, но оно подразумевается. Часто в кадре присутствует мёртвая пойманная рыба, вспархивающие птицы, мелкие животные. Кадр живёт. В нём постоянно что-то происходит. Персонажи часто сморкаются и плюются (этика Арканара). Часто демонстрируется задница, иногда голая. Женщин очень мало. Больше чем женщин в кадре детей, и они постоянно хулиганят. Часто идут короткие, но проливные дожди, а у Ярмольника без всякой на то причины идёт кровь носом. Персонажи грязны и уродливы, постоянно принюхиваются, моются, душатся ароматной водой и обтираются белоснежными носовыми платками. Очень жаль, что мало статики и крупных планов. Леонид Ярмольник играет не напрягаясь, не вживаясь в роль, оставаясь самим собой. И это обидно, потому что фильм практически остаётся фильмом одного актёра. Если у Стругацких в первоисточнике обстановка с развитием сюжета накаляется, Румата проходит через нервно-эмоциональный срыв и переживает катарсис. То у Германа всё идёт ровно. Румате-Ярмольнику с самого начала фильма снятся сны об убийстве. Он не решает гамлетовского вопроса. Убивает просто, не задумываясь (так как всё уже давно решено), впопыхах не найдя своих штанов. Убить для него, - всё равно что перемешать кадку с дерьмом. 'Придут новые чёрные, и появятся новые рабы'. Но и улетать на Землю Румата не хочет. Он остаётся в Арканаре до старости, надевая вновь изобретённые очки. Герман и Стругацкие. Две параллельные вселенные. Фильм снят 'по мотивам'. Книга-первоисточник для Германа существует, но она существует отдельно от его мира. Сюжет изменён. На книгу в фильме идут постоянные ссылки и перечитать её необходимо, ведь именно она озарила Алексея Германа (ещё в конце 60-х) на съёмки фильма о нелёгкой судьбе человечества. 8 из 10

Впервые после 2013 года пересмотрел фильм, хотя периодически возвращался к каким-то отдельным частям. Во-первых безумно стыдно за зрителей. За всех несущих о фильме какую-то фантосмагорическую чушь и собственные недоразвитые выдумки. В том числе и тут на кинопоиске. Я прекрасно понимаю, почему Герман 6 лет тянул с озвучкой. Не хотел он получить от зрителей удар ножом в спину. Всю жизнь его кино пинали и обходили стороной. Советские годы, понятно. Хрусталев в 90-ые в России прошел незаметно, было не до него. А в Каннах фильм сначала опустили, а потом благосклонно записали в шедевры задним числом (почти советская формула, сначала опускаем - потом реабилитируем). В новых 2010-ых за право говорить правду серьезным честным киноязыком, а не его суррогатом, пожилой художник получил от обезумевших жителей интернет-помойки сапогом в лицо. За державу обидно...не за империю, в смысле...а за людей. Это сейчас называется 'свое мнение'. Фильм Германа много о чем. Наивно уместить все в одной заметке, поэтому это скорее несколько обдуманных впечатлений, чем пересказ сюжета и собственных от него ощущений. В том числе фильм и об отсутствии зрителя. Как и наш мир, кино никто не смотрит. Поэтому Герман смотрит его сам. Его фильм принципиально не для просмотра. Стать зрителем, можно через усилие, но эта позиция все равно катастрофически неполноценная. Герман уничтожил то, над чем безуспешно бьется все современное искусство перформанса и тому подобных практик - сделать зрителя творцом и соучастником. Зритель не может быть творцом и соучастником ада, а приобретенный усилием взгляд с дистанции разрушает сам себя, постоянно ставит себя под собственное недоверие. Про уничтожение сопереживающего взгляда коммерческого кинозрителя и говорить нечего - тут все предельно ясно, даже самому тупому из этих кинозрителей. Стыдно корчить из себя зрителя и рецензента, когда быть зрителем сегодня невозможно. И после сегодняшнего просмотра - не могу сказать, что быть зрителем этого фильма у меня получилось. После первого просмотра, фильм мне показался, повторением Хрусталева, по своей форме и поэтике. Но сегодня я убедился, что этот взгляд в корне ошибочен. Хрусталев - это адский оркестр, управляемый дирижером-мастером. Там есть и точные гэги, крупные детали, световой контраст, изысканная глубина. Там есть и ритм, то бешено несущийся, то резко тормозящий, как бывает, когда дергают стоп кран. ТБГ монотонен. Кадры лишены глубины. Крупные детали забивают и первый план, и второй, и начало панорамы и ее конец. Детали, точки выхода и входа, не являются изящными пуантами, как в Хрусталеве. В этом фильме все сознательно разрушено. Все части симфонии сыграны дирижером в одном темпе и без всякой колористики, рубато и игры смыслами. Разрушена поэтика Хрусталева, которая сама была во многом, разрушением. Лишь несколько отдельных кадров в начале, середине и конце меняют ритм и дают вздохнуть белизной, глубиной и спокойной чистотой первого плана. И все эти кадры наиболее убийственные. Как вам дышится освобожденным воздухом Арканара? Разрушена актерская игра, диалоги вывернуты наизнанку так, что невозможно понять, то ли так это плохо сыграно, то ли того Герман и добивался. По правде говоря, в первый просмотр, мне понравился Ярмольник. А вот сейчас возникли сомнения, хотя Герман и разрушал и обычную актерскую игру и ее остраняющие практики (это как раз мне стало несомненно), но все же создалось ощущение, что Ярмольник много где не тянет. Да и много кто еще из актеров. Идея такой работы с диалогом, впрочем, настолько нова и интересна, что это простительно. Тем более, что все делалось интуитивно. Пожалуй, единственное точное попадание в эту поэтику случилось у Мотевой. Она единственная, выдала настоящую жутковатую игру (именно игру от актерской природы, а не от типажа или смысла), остальные более менее прикинулись, тем как режиссер попросил. Но это никак не повлияло на конечный результат. Великий фильм почти никогда не бывает великим спектаклем. 10 из 10