Если...

Принято считать, что лишь вторая и третья части трилогии Андерсона («О, счастливчик!» и «Госпиталь Британия») – собственно сатира, а «Если…» - лишь художественный отклик на события мая 1968-го и 1960-е вообще. Однако, достаточно лишь пересмотреть «Если…» в зрелости, чтобы увидеть, сколь все в нем несерьезно, ведь собственно бунту уделено лишь последние десять минут картины, остальной метраж – саркастическая насмешка над социальными и политическими порядками в Англии. Палочная дисциплина, лицемерие, насилие над инстинктами, казарменные порядки – все то, что свойственно большинству закрытых учебных заведений во все времена (и не только в Британии), Линдсей Андерсон знал не понаслышке, ведь сам учился в одном из них. Когда-то пожилой воронежский киновед высказал мнение о том, что «Заводной апельсин» был ответом Кубрика на «Если…», а «О, счастливчик» - реакцией на «Заводной апельсин». Это мнение имеет под собой основание тем более, что во всех трех снялся Макдауэлл, это его лучшие роли (даже не помню, где он еще отметился кроме разве что в «Калигуле» и «Ландшафте с фигурами»). Тем не менее, как бы то ни было, «Если…» - предельно сатиричный фильм, а наиболее дискуссионные сцены разворачиваются, как мне представляются, в воображении персонажей, а не в реальности. В одном из эпизодов Мик стреляет в фотографии, и одна из пуль попадает в шофера машины, в котором едет королева, в нескольких сантиметрах от августейшей особы. Андерсон и его сценаристы Шервин и Хоулетт, видимо, считают, что вся система, выстроенная поколениями отцов порочна, основана на подавлении и безоговорочном подчинении традициям. Лучше всего это воплощено, как им представляется, в жизни закрытых учебных заведений. Оттого метафоричность и притчевость «Если…» бьют мимо цели, ведь время, когда протестантизм в союзе с властью управлял душами, прошло. Персонажи картины, воплощающие собой поколение детей, полностью отвергают те традиции, которые им навязывают, оттого они вздыхают спокойно лишь тогда, когда сбегают в город от палочной дисциплины и ханжества (воображаемая «звериная» игра с девушкой, где только не будет процитирована от «Забриски-пойнт» до «Последнего танго в Париже»). Вообще желание снять иносказание привело Андерсона к ограниченности замысла и узости его эстетического воплощения куда большим, чем в «Этой спортивной жизни», без пяти минут шедевре. Лобовая плакатность «Если…», желание его создателей вызвать у зрителя ненависть к традиционным порядкам, как в закрытых школах, так и в европейских странах (а может быть и в СССР, в этом смысле мало чем от них отличающемся), намерение, чтобы зритель во что бы то ни стало сочувствовал Мику и его команде, сильно обедняет художественное значение этой незаурядной ленты. Британия всегда кичилась своей приверженностью традициям, что вызывает тошноту у Андерсона, ведь он видит за этим лицемерие и насилие над чувственной жизнью людей. Однако, время показало, что правы были скорее Кубрик и Берджесс, чем он – всякое насилие порождает ответ, часто непропорциональный по своей вредоносности в отношении того, против чего он бунтует. Тем не менее Андерсон продолжит свое заигрывание с контркультурным ценностным нигилизмом в ленте «О, счастливчик», на мой взгляд, если не более удачной, то по крайней мере более масштабной по охвату социальных проблем, чем первая часть трилогии и точно более культовой в синефильской среде.

Первый раз надолго вдалеке без родителей я оказался в 15 лет на военных сборах, куда на неделю собрали десятиклассников со всех деревень Исетского района. До этого ни каникул у бабушки, ни летних лагерей, ни поездки в Диснейленд у меня не было. Помню смешанное чувство страха перед толпой незнакомцев и первого большого приключения. А к концу недели к этому прибавились тоска по дому и радость первого «дембеля». Такая демо-версия срочной службы, в которой дедовщина никак невозможна из-за тотальной уравниловки. Все с одного «призыва», все в берцах двоюродного брата и с помятой фляжкой, на неделю одолженной у соседа. В фильме же я увидел брошенных детей. Родители оплатили им обучение и избавились от очередной головной боли. Главный преподаватель на собрании умывает руки и передаёт бразды правления старшеклассникам. Ведь пожилому поколению уже точно не придётся жить в том обществе, строителей которого они сейчас вылепливают из этих ребят. И как можно создать людей будущего представленными в картине средневековыми методами? Старики вообще здесь играют роль декорации, у которых от живых когда-то людей остались только смутные воспоминания. Самое интересное это подушка с тигровой наволочкой. Как намёк, что когда-то и сама пожилая служащая колледжа была такой же молодой тигрицей. Интересная сцена медосмотра. Медсестра входит в напоминающий хогвартсовский зал и уже смотрит по сторонам на эту толпу как на скот. Только в этом Хогвартсе вас ждёт не Распределяющая Шляпа, а Просвечивающий Яйца Фонарик. Натурально как овоскоп на кассе в Пятёрочке для определения их свежести. Или кто-то у них там слишком буквально понял цели Министерства Просвещения? Весь фильм пронизан ощущением насилия над личностью и перемалывания детей в однородный фарш как в фильме «Пинк Флойд. Стена». Оттого и ожидаемым последствием выглядит мясорубка в финале. Интересный фильм. Который хочется пересмотреть в более спокойном режиме, а не как я в течение четырёх ночей, невыспавшимся, и прерываясь не чётко между главами фильма, а в случайные моменты засыпания. Ну и фляжку соседу давно бы уже надо вернуть. 7 из 10

Кино, снятое на фоне мировых протестов 1968 года, из которых вышли новые левые, с одной стороны, подтверждает их идеи, а с другой — отмечает их ненужную разрушительность. Это странный бунтарский фильм: он очень сухой и по факту является чётким и максимально конкретным исследованием в терминах психоанализа. Название картины, данное ей секретаршей и ставшее финальным, описывает картину наиболее общим образом, и при этом именно это «Если» становится обоснованием для любых сюжетных ходов действия, развивающегося в восьми главах, поступательно обрисовывающих тоталитарную реальность. Эта тоталитарность — полное подавление сексуальности и перенаправление её в военное русло. Это кино не про эмпатию или конкретную историю конкретного человека — это портрет нашей цивилизации целиком, гротеск, выполненный в довольно откровенном неглиже. «Если...» ярко выступает против угнетающей и заточенной на производство средств уничтожения системы, обличая её в уморительных, иногда сюрреалистичных зарисовках, и так же кино не особо жалует и бунтарей, хотя и ни в чём не винит последних: на прогнившей почве не может вырасти что-то прекрасное. В особой комнате Мика Трэвиса, Найтли и Уоллеса все стены обклеены плакатами с голыми женщинами, военными фотографиями и снимками диких животных — вот всё, что их определяет: секс и война. И пока колледж будет подавлять первое, направляя всю энергию учеников на разрушение, в ребятах будет расти чувство внутреннего протеста — бессознательной, но чётко ощущаемой злости. Всё, что им нужно — небольшой толчок, глоток свежего воздуха. Все трое находят свой Эрос и берут под контроль своё желание жить: жить свободно, а не по идеологии войны. Происходит буквально сексуализация войны, высшие лица твердят о её необходимости, превращают в нечто личное, в базовую потребность человека, замещая личные потребности общественными. Однако встаёт закономерный вопрос: а насколько такое общество, живущее войной и под вечной угрозой мобилизации, собственно, способно жить ради созидания и, вообще, способно ли жить? Режиссёр лишь постулирует, что система, одновременно подавляющая и вооружающая Эрос для своих целей, может сильно поплатиться за это, ведь тем самым она фактически обрекает себя на смерть и кровавые революции. Исход таких режимов предопределён: люди, познавшие жизнь, обуздавшие свой Эрос, непременно возьмут выданные им средства уничтожения, и, вопреки воле репрессивного раздатчика, применят их против него же: и он сгинет от рук своих рабов, использующих его же оружие. Однако что будет после революции? Не замкнётся ли порочный круг? Ответ останется неизвестным, пока «Если» не обретёт свою материалистическую основу в историческом процессе, поэтому, учитывая исторический контекст ленты, открытый финал — вполне закономерный итог. 8 из 10

По своей природу британский режиссёр, сценарист и продюсер Линдсэй Андерсон был бунтарём. На фоне многочисленных протестов социалистического толка студенческими массами в середине прошлого столетия он с головой окунулся в творчество и вращался в данных кругах, где воспитывалась плеяда новаторов от искусства. Уже первые работы Линдсэя Андерсона были отмечены критиками, например, 'Такова спортивная жизнь' (1963) была номинирована на 'Золотую пальмовую ветвь'. Но всё же наибольшую популярность Линдсэй Андерсон приобрёл за счёт своей трилогии о Мике Трэвисе, где в жёсткой и практически незавуалированной форме драматической сатиры высмеивал архаичные устои общества. И первой частью трилогии про Мика Дэвиса стала картина 'Если...', вышедшая на экраны в 1968-ом году. Сюжет 'Если...' о правилах жизни (хотя тут более уместным было бы словосочетание 'правилах выживания') в закрытой школе для мальчиков долгое время вынашивал Дэвид Шервин - ещё один бунтарь и однодумец Андерсона. Вместе со сосценаристом Джоном Хоулеттом Шервин, в конце концов, довёл его до ума, но, правда, в режиссёрском кресле видел иного человека, а не Андерсона, но вряд ли, думается, что Шервин впоследствии пожалел о конечном выборе постановщика, хоть и Андерсон всё же подправил конечный вариант сценария, воспользовавшись собственными воспоминаниями о проживании в школе для мальчиков. Фильм 'Если...' действительно вышел весьма жёстким, а порой и жестоким. По своей сути он даже был революционным, так как в то время далеко не все могли себе позволить вольнодумие и кинематограф всё же придерживался некоторых догм, касающихся демонстрации сцен насилия и интимных сцен. И в данном случае к 'Если...' можно применить термин 'независимое кино', которое столь ценно у критиков. Но по началу 'Если...' не нашло достойного отзыва и лишь по прошествии нескольких десятилетий фильм был занесён в условно называемый 'Фонд британского кино'. Конечно, сцены, где старшеклассники по истине измываются над новичками, а учителя и оставшийся персонал предпочитают закрывать на это глаза, прикрываясь устоявшимися нормами жизни в школе. В конечном итоге всё это не могло не привести к плачевному концу... И финал был поставлен так, что даже сейчас эта тема остаётся актуальной, пугающей и весьма трагической. Я не буду раскрывать в чём суть кульминации в 'Если...', но когда Вы посмотрите фильм, то сами поймёте о чём же идёт речь. На главную роль Линдсэй Андерсон пригласил Малкольма МакДауэлла. На тот момент актёр не был известен и только прорывался в кинематограф, но его талант, умение быть разным, подстраиваться под желания режиссёра и даже его бездонный взгляд - всё это заставило обратить внимание на Малкольма МакДауэлла. И его игра была действительно какой-то безумной, вязкой, сильно выделяющейся на фоне остальных. И поэтому не удивительно, что культовый Стэнли Кубрик пригласил актёра на главную роль в картине 'Заводной апельсин' (1971), к слову, долгое время запрещённой в некоторых странах и даже в Британии она не сразу вышла на экраны. Но кроме совершенно новаторского, жестокого и порой сильно устрашающего своим реализмом сценария и игры от Малкольма МакДауэлла необходимо отметить выверенную работу оператора картины Мирослава Ондржичека, благодаря которому, собственно, и был достигнут эффект реализма, а его работа с долгими кадрами по истине поражает (в который раз приходится констатировать, что восточноевропейская школа операторов одна из лучших, если не самая лучшая и непревзойдённая). Несмотря на то, что драме 'Если...' уже более полувека актуальность некоторых затронутых проблем не исходит из нашего общества, и Линдсэя Андерсона со сценаристами даже можно было бы назвать провидцами, да только вот предугадываемость некоторых событий глубоко трагичны. И всегда всё же стараюсь дать какую-либо оценку фильмам и не делаю этого за редким исключением, но 'Если...' - это как раз тот случай. Сложно оценивать картины, которые произвели огромное влияние на развитие искусства кинематографа в целом. Как это бывало с фильмами от Пьер Паоло Пазолини, Райнера Вернера Фассбиндера и того же Стэнли Кубрика. P.S.: Кстати, воспитание в школе в чём-то сильно напоминало муштру в армии, и военную парадоксальность Линдсэй Андерсон не преминул случаем высмеять в следующей части трилогии о Мике Дэвисе 'О, счастливчик' (1973).

Фильм Линдея Андерсона 'Если...' не мог не попасть в поле моего зрения: закрытый колледж; подростки, выступающие против установленных порядков; настоящая дружба и - вроде как - любовь. Если не это - лучшие исходные обстоятельства, то - что? Первое, о чём я подумала во время просмотра фильма: 'Чёрт, я совсем забыла, как хорош Малкольм МакДауэлл!'. У меня в памяти ярко отпечатался его образ из 'Заводного апельсина': наклеенные ресницы, котелок; позднее - широко распахнутые глаза, которые нельзя закрыть. Я совсем забыла, что он может быть и задумчивым, и - даже - трогательным, что ли. Дружеские отношения героев, на мой взгляд, показаны очень тонко и точно, как и сами герои: они уже не дети, но ещё и не взрослые. Они могут совершать спонтанные, необдуманные поступки. В то же время, они глубоко чувствуют несправедливость и жестокость мира и не хотят с ней мириться. Они могут дурачиться, могут быть серьёзными. Они молоды, они могут всё. Фильм, на мой взгляд, очень интересно простроен: в ровное течение сюжета врываются сюрреалистические эпизоды. Во всяком случае, я интерпретирую это именно так. Они, словно бы, есть то самое 'если'. Если бы они сделали то... Если бы поступили так...Жизнь была бы иной, если бы. Не совсем понятным мне показалось только решение снять некоторые сцены на чёрно-белую плёнку. Мне не удалось понять принцип, по которому были выделены какие-то конкретные эпизоды. В своё время фильм считался едва ли не скандальным. На мой взгляд, в этом отношении, время сыграло в пользу картины. Сегодня зритель не будет шокирован, какие-то отдельные 'шокирующие' сцены не заслонят все ленты. За ними ему будет не так сложно увидеть борьбу личность с системой, тему, становящуюся актуальнее день ото дня.

«Всегда, чтобы стать частью сообщества, нужно знать неписаные скрытые правила, которые никогда не признаются явно, но крайне важны для самосознания группы», – говорит Славой Жижек в документальном фильме «Киногид извращенца: идеология» прежде, чем привести в пример фильм Линдсея Андерсона «Если». Но он не говорит в свою аргументацию ничего более того, что в частных школах это проявляется, не смотря на демократичность таких заведений, в издевательстве старших учеников над младшими и всеобщем молчаливом принятии этого факта, как необходимой части ритуала по вступлению в высшее общество. Было интересно разобрать и развить эту тему до конца в контексте заявленного фильма. Протагонист фильма, сыгранный Малкольмом Макдауэлом выступает, на первый взгляд, в роли закоренелого маргинала. Майк возводит в кумир дедушку Мао, нарушает правила, проявляет в себе качества юного ницшеанца, почитая войну за последний акт творчества. Казалось бы, задача частной школы для мальчиков – вернуть отбившуюся овцу в стадо. Однако, развивая мысль Жижека, позже выясняется, что его бунт оправдан, наказание за него требуется только на первый взгляд, а овца все это время была в строю. После хулиганской выходки компании учеников, директор им заявляет: «Бунт – самое простое». Возникает вопрос: а что же тогда сложное? Из сюжета фильма, следует думать, конечный ответ – война. Только такое объяснение придает смысл происходящему на экране. Война – высшее проявление бунта, а этот бунт, по версии фильма, есть суть «творческий накал» истеблишмента. Следовательно, война – последний акт творчества как по мнению главного героя, так и по мнению администрации его школы. Тогда все встает на свои места, чего не происходит, если увязывать ленту в контекст однозначной оппозиции студенчества тех лет. Поначалу главный герой неоднократно предпринимает попытки выбиться из «системы», облить черные вороньи перья белой краской, противопоставить себя своей стае. Однако, по словам его учителя, подобные им члены общества формируются посредством творческого и упругого воображения, которым, по всей видимости, и одарен более других Майк. Подтверждается это тем, что по мере движения фильма, вместе с увеличением агрессии главного героя, растет снисходительность светского общества к его действиям, уменьшается мера символического наказания. Слова проповедника, предвещающие традиционные милитаристские школьные соревнования, звучащие как: «дезертиры не должны рассчитывать на милость Христа» (то есть, отлучившиеся не вправе уповать на милость касты), оправданы только на первый взгляд, только в начале фильма. Когда кто-то провинился, его лупят или ставят под холодный душ, а когда старшие издеваются над младшими – те не смеют протестовать, так как это неизбежная стадия посвящения в мир высшего света. Примечательна сцена в эпизоде жестокого телесного наказания главного героя: один из учеников, как и все молча слушающий звуки побоев, склоняется над микроскопом, под объективом которого множатся бактерии — множатся члены светского общества под молчаливым наблюдением других. Посвящение это неотъемлемо, и после него <i>ограничений уже не существует</i>, и в этом состоит привилегия высшего общества. А слова проповедника о дезертирстве, как и речь генерала о подчинении и умении отдавать приказы – все это только маленькие средства формирования иллюзии общественного мнения, ради в меру сдерживания «творческой силы». Но не ради простых людей – пушечного мяса на поле войны, а ради самих себя, потому что такие бунты направлены в первую очередь на себе подобных, на источник провокаций, на силу реакции, что основательно демонстрирует последний эпизод ленты. Итак, вопреки словам проповедника, за первое дезертирство – ранение самого преподобного, завзятая шайка хулиганов отделывается извинениями и уборкой. Подобная измена оказывается нормой, как и сама война (конечная сцена обстрела, за который, вероятно, также не последует серьезной ответственности). Она разряжает регулярный и логичный «творческий накал» истеблишмента, тем самым поддерживая всю систему в ровном, привычном строю. Когда туча становится черной, выход есть только в грозе. Казалось бы, протестуют бунтари против традиции, в финале открыв огонь по армии, замужним дамам, рыцарям, духовенству; но этот протест вписывается в сами рамки традиции. Важно понимать, в кого они стреляют еще потому, что это выносит трактовку кинокартины из-под угла зрения проблемы насилия в школе, в духе наиболее хрестоматийных в этом плане, современных фильмов «Пиф-паф, ты – мертв», «Класс». В этой ленте мишенью выступают не психи-одноклассники, а представители многовековых традиций, из пут которых выбраться невозможно. Показателен звуковой лейтмотив – христианский литургический гимн Sanctus в качестве любимой композиции главного героя. Впервые он звучит в стенах здания школы, как будто заявляя своей природой, что так было и прежде, затем также словно подпевает при сексуальном бунте в кафе: «так было и до вас», а в последний раз звучит при огненной битве, и тогда его предположительное символическое значение только утверждается. Под шум молодежных беспорядков, времени которых было свойственно совсем другое музыкально сопровождение, автор протолкнул фильм, многими понятый превратно, ведь он не о революции, а о перманентных революциях, он о чем-то, сопряженным со словом sanctus, о чем-то святом, чтимом, вечном, непреложном. Слоган картины – «на чьей стороне будешь ты?» – оказывается трюком, ведь фильм говорит о том, что никто не волен выбирать сторону, что никто не в силах выбиться из касты, в которой был рожден.

Дэвид Шервин и Джон Хоулетт решили рассказать всю правду о школе для мальчиков в Тонбридже. И написали сценарий, за который взялся Линдсей Андерсон, которого позже назовут одним из ярчайших представителей «Британской новой волны». Будучи выпускником Челтенхэмского колледжа, Андерсон, очевидно, нашем представленный материал знакомым и актуальным. Так появился фильм, который прославил Малькольма МакДауэлла и раскрыл обществу глаза на средневековые порядки, царящие в закрытых английских школах. Школа в Тонбриджа основана в 1553 году. Если верить создателям фильма, в подобных заведениях создают аристократов палочной дисциплиной. Причем, самые яростные носители традиций, как правило, сами успевают погрязнуть в пороках. Мальком МакДауэлл играет одного из старшеклассников, который становится гостью в горле группе «старших товарищей». Для этого его герою ничего не надо делать: не так посмотрел, недостаточно низко поклонился, что-то сказал, чуть длиннее отпустил волосы на затылке. Но что, если те, кого считают бунтарями, взбунтуются на самом деле? У нас посыл фильма будет особенно понятен тем, кто служил в советской армии. Правда, есть существенная разница между школой для мальчиков и казармой. В первом случае, пройдя все испытания, выпускник вливается в средний класс. Во-втором – он просто возвращается домой и пытается нагнать упущенное время. 1968-ой стал годом студенческим бунтов, и «Если…» попал в самую точку. 7 из 10

В голове подростка любого пола и в любом времени живёт неимоверное количество тараканов, там выстроен собственный мир с определённой системой ценностей и своими законами. И Линдсей Андерсон покоряет тем, что показывает зрителю этот мир без прикрас и не разграничивает фантазию и вымысел. Вот ученики частной школы для мальчиков разбирают булочки, втихомолку курят, задирают друг друга-словом, ведут размеренную жизнь среднестатистических школяров. А между этими обычными событиями их жизни то преподобный Вудс зачем-то возлежит в ящике, то девушка из кафетерия набрасывается на посетителя с утробным рёвом. Как тут разобраться в этой мешанине событий, если сами учащиеся спорят о войне, попутно сетуя на неприятный запах изо рта. В этой школе младшие ученики прислуживают старшим, которые с ухмылочками отбирают себе тех, кто 'посимпатичнее',а за проступки твёрдая рука преподавателя награждает плетью. Но вот три друга решили дать отпор сложившемуся порядку, и это у них получилось-красочно и жестоко. Хмм...<i>если</i> только Мик и это не выдумал...

Стремление администрации Каннского фестиваля следовать духу времени нередко 'назначало' в шедевры совершенно 'ровные' и казалось бы совсем не выдающиеся картины. Вот к примеру, поговорим о фильме 'Если...'. Мог ли на следующий год после Парижской революции 1968 года, сорвавшей Каннский фестиваль, победить на этом празднике кино фильм конформистский и заурядный? Я думаю что нет. Уверен, что особо не сговариваясь жюри ведомое Лукино Висконти выбрало самый скандальный. противоречивый и предоставляющий различные толкования фильм. А такой картиной оказался в тот год фильм Линдсея Андерсона 'Если...'. 'Если...' предлагает нам модель прогнившей до основания системы, лицемерной и опасной. Как может руководство одного из самых престижных образовательных заведений допускать чтобы ученики выстроили возрастную вертикаль насилия и подавления воли друг друга, да еще и поддерживать этот уклад? А там ведь было еще и сексуальное насилие, причем видимо как норма. Режиссер лишь раз намекнет. А чванливые преподаватели? Похоже они совсем и не заботились о своем профессиональном соответствии. Дети ведь все стерпят. Не меньше достается и священникам. Конфликт обозначен и непременно должен придти к своему апогею. Тем более, если во главе спонтанно возникающей оппозиции стоит иронически относящийся ко всему и ухмыляющийся герой Малькольма МакДауэлла. И не нужно укорять меня в том, что 'Заводной апельсин' был снят позднее. Поверьте, он будет поступать точно такими же методами как и Алекс. Это сейчас выстрелы в школах уже никого особо не смущают похоже, как в Америке, так и в Москве (сколько за последний год было случаев, а?), а для тех лет предложенный сатирическо-милитаристский финал показался вероятно определенным футуристическим отступлением. Режиссер еще добавил сюрреализма - невесть откуда берущиеся патроны, ружья и гранаты, бессвязность повествования, голую женщину с большой грудью и явно негармоничными формами, крупные планы микробов... К тому же, Линдсей снимал кино там, где сам учился. Именно поэтому, как я думаю, фильм показался более продвинутым нежели 'Дзета' или 'Беспечный ездок' (кстати, соперники по Каннам). Ну а при высталвении оценки я просто руководствовался впечатлениями. 'Заводной апельсин', 'Слон' и 'Зло' Хофстрема были в декартовых координатах истории кино много позже, но для меня - раньше. А фильм Андерсона им проигрывает. Такие дела. Вероятно в тех местах где режиссер старался удивить современников, ничего совершенно не срабатывает. Остается лишь незаурядный режиссерский почерк и очень достойная игра Малкольма. 6 из 10

Конец 1950-х и начало 1960-х в европейском кино были ознаменованы всплеском так называемых новых волн. В разных странах возникали целые плеяды молодых режиссеров, пришедших со свежими идеями и отбросивших большинство авторитетов прошлого и современного. Но если, скажем, во Франции, Чехословакии или Советском Союзе в фильмах нового образца доминировала форма и визуальные решения, то англичане выстрелили залпом социально острых лент, в которых отчетливо прослеживались протестные настроения и критика многовековых устоев британского общества. За эту резкость с легкой руки одного театрального критика движение получило название «рассерженных молодых людей». Одним из ярких представителей которых был Линдсей Андерсон, начавший карьеру с социальных документалок, а позже дебютировав в игровом кино с жесткой и бескомпромиссной картиной «Такова спортивная жизнь». Вторую свою работу режиссер посвятил уже проблемам образования, вернее закрытым школьным сообществам и царящим там порядкам. Действие фильма происходит в престижной милитаризированной школе для мальчиков, жизнь в которой построена по принципу армейской части и является моделью всего общества. Есть «деды», приближенные к руководству, есть новобранцы и аутсайдеры, которых грубо заставляют принимать действующие порядки, а есть те, кто держится середины. Большинство из них предпочитает отмалчиваться и шестерить у «дедов», но случаются и те, кто наивно желают дышать свободой в затхлой школьной атсосфере. Руководство предпочитает произносить пафосные речи, а учителя – раздавать подзатыльники. Но ни те, ни другие особо не вмешиваются во внутреннюю кухню школьников, давая «полицаям» лицензию на самосуд во имя мнимых благих целей. Но то, что для кого-то Родина, для других лишь клочок шерсти на соске. Смелый для своего времени фильм Андерсона сумел стать звеном в киноцепочке знаковых картин о проблемах европейских школьников, которую начали Жан Виго («Ноль за поведение»), Франсуа Трюффо («Четыреста ударов») и завершил Стэнли Кубрик («Заводной апельсин»). Фильмы условной тетралогии ужесточались от фильма к фильму, прослеживая все стадии школьного и социального аутсайдерства. Если параллели с великими французами лежат на поверхности, то связь с вышедшей спустя три года лентой Кубрика во внутренних мотивах и в личности главного героя. Внимательный зритель не может не заметить насколько много общего у героев МакДауэлла в обеих фильмах. Настолько, что Алекса Деларжа можно считать эволюционировавшим (или инволюционировавшим?) преемником Майкла Тревиса. У Андерсона он только начинает ожесточаться, вступая в первые конфликты с обществом. Насилие, несмотря на жестокую, но довольно сюрреалистичную концовку, пока не приобрело приставку «ультра», а кисы соглашаются на старый-добрый «сунь-вынь» почти добровольно. Музыкальные интересы еще не охватили Людвига Вана, но классика на патефоне уже звучит. Остались еще обломки морали и элементы уважения к старшим, да и дружкам еще далеко к одетым по последней моде отморозкам в белом из футуристического Лондона Кубрика. Майкл развешивает постеры с интернациональными революционерами, осваивает повадки хищников и выдает в себе начинающего ницшеанца, вскользь рассуждая о войне, как о главной творческой силе человечества. «Если...» условно можно поделить на две части. В первой режиссер немного иронично рассуждает о подавлении личности в репрессивной системе, где не разрешают носить длинные, почти битловские прически, но прикрывают глаза на табак и алкоголь в укромных местечках кампуса. По-настоящему жестокий момент в фильме всего один, после которого и происходит слом в психологии героев, остальные же, в том числе и финальная резня, исполнены в сюрреалистическом ключе и несут непроизвольный оттенок комичности. Завершает же фильм режиссер размышлением о проблематике бунтарей без цели, развенчивая романтический ореол мучеников, сложившийся в начале фильма и намекая, что если революция и созрела, то делать ее, увы, некому. Симптоматично, что фильм получил Золотую пальтовую ветвь на следующий год после майских волнений 1968 года, что можно считать первым шагом к деромантизации смутных идеалов революции ради революции. Некоторая мягкость Андресона вполне объяснима тем, что «рассерженные» британцы к 1968 году уже успели немного спустить пар, и попытались посмотреть на ситуацию под другим углом. Режиссер уже не принимает ничью сторону, пряча отсутствие позиции за остроумием и не всегда оправданным сюрреализмом. Если же продолжать аналогии с «Заводным апельсином», то можно сказать, что если последний был настоящей диссертацией на тему насилия, жестокости и общественных пороков, то фильм Андерсона можно считать только старательной и талантливой дипломной работой на эту же тему. Все же глубины и умения смотреть в корень Андерсону порой недостает, хотя в фильме достаточно интересных и новых идей, которые, к сожалению, не были собраны твердой режиссерской рукой в рамках четкой концепции. Выразительные эпизоды чередуются с необязательными, темп повествования неровный, а использование ч/б кадров вперемешку с цветными съемками объяснимо только с производственной точки зрения. В историческом контексте «Если...» ценен, прежде всего, позицией создателей, так громко заявивших обществу о том, что в школьных королевствах все далеко не так идеально. И хотя определенные художественные недочеты у фильма имеются, ругать его сложно, ведь за смелость и открытие миру дьявольской ухмылки Малкольма МакДауэлла простить можно многое.